Эдуард Сероусов – Свой ноль (страница 5)
— Я волнуюсь.
— А ты не волнуйся. У меня там подруга студенческая, Лариса Шорникова. Сменный инженер. Я к ней в гости еду, в командировку, и попутно беру архив. Никаких подвигов. Туда — самолётом, обратно — самолётом, между ними неделя в обсерватории.
— А что я скажу, если вы не вернётесь?
Вера улыбнулась. Это была первая её улыбка за пять дней.
— Ты скажешь, что я уехала к своей подруге и пропала в тайге. Это будет отчасти правда. — Она снова стала серьёзной. — Артур, я серьёзно — ничего страшного не случится. Мы просто выясняем, у кого ноль кривой, у нас или у них. Это работа. На ней не пропадают.
Он кивнул. На его лице было видно, что верит он не до конца.
В понедельник Вера вылетела рейсом «Иркут-301» в Иркутск. В Иркутске её встретил институтский водитель «Газели», к ней присоединился сотрудник местной геодезической экспедиции, и они трое поехали через Култук, через перевал Тибельти, по серпантину Тункинской долины — туда, где между двумя хребтами, в широком голом поле, стоит одна большая металлическая чаша, направленная в небо. Антенна РТ-32. И рядом с ней — три пятиэтажных дома, котельная, склад, КПП и полузасыпанная снегом стоянка для машин. На дальнем конце площадки, за КПП, стояла маленькая, на десять метров, новая параболка под белой защитной полусферой — её поставили в тридцать пятом, она была частью внутренней восточной сети, которая дублировала отсутствующие после тридцать первого года эстонское и ондржейовское плечо.
Лариса встретила её в воротах. Лариса была невысокая, плотная, с обветренным красным лицом, и за прошедшие девять лет ничуть не изменилась.
— Вер, — сказала она. — Я тебя знаю как саму себя, и я тебя знаю как саму себя — и мне не нравится, что ты приехала.
— Почему?
— Потому что ты не приезжаешь просто так.
Они зашли в её квартиру на третьем этаже, в которой пахло жареным луком и стеллажами с книгами. На стене у окна висели две фотографии: одна — её отца, геофизика, в пятьдесят шестом году в Антарктиде; вторая — её самой и Веры на учебной практике в Звенигороде летом тринадцатого. Вере на той фотографии было двадцать восемь, в волосах ещё ни одной седой. Она сняла куртку, села на диван, попросила воды.
— Лар, — сказала она. — Мне нужны все первички с РТ-32 за последние девять недель. И мне нужно с них считать самой, на твоём железе, без отправки в институт.
— У меня железо хилое.
— Мне хватит.
— Тогда ладно. Зачем тебе?
— Я тебе расскажу, но потом. Сначала посчитаем.
— Хорошо. Отдохни до завтра. Завтра пойдём в зал.
Вера легла в гостевой комнате и спала десять часов подряд, как не спала с осени.
Утром во вторник они с Ларисой пошли в аппаратный зал. Зал был маленький, низкий, с длинным окном на чашу антенны, с тёплым гулом климатики и с двумя стойками серверов. Лариса включила Вере отдельный терминал. Вера загрузила собственный пакет обработки. Скачивать первички — два часа: десятки терабайт сырых данных корреляции с других антенн сети. Эти первички приходили на Бадары каждую неделю по защищённому каналу. Здесь они хранились в сыром виде год.
Вера запустила обработку. Расчёт по одной эпохе занимал восемь часов на её настольном железе в Москве; здесь, на серверной паре, обещал три. Она запустила первую, двенадцатую эпоху, и пошла гулять.
Снаружи был мороз и лёгкий ветер. Над тайгой висело длинное горизонтальное облако из тех, что встают только при штиле и низком давлении. Вера прошла по тропинке, вытоптанной за зиму, до края площадки, где обрыв, и стала смотреть на дальние снежные вершины Тункинских гольцов. Ей было тридцать восемь лет. Ей было, в общем, всё равно, чем кончится её карьера, если не кончится этой неделей. Она думала, что, может быть, перейдёт в чистую науку, в РАН, к старикам, где никто никуда не торопится. Думала, что если «Перун» покажет ошибку, его придётся либо сворачивать, либо переписывать; что в первом случае ей придётся уйти, во втором — остаться надолго. И что Артур, скорее всего, останется в любом случае, потому что Артур моложе, и у Артура впереди ещё двадцать лет.
Думала она ещё об одном, и эта мысль за последние сутки шла у неё фоном, как радиопомеха. Если расхождение настоящее — а каждое следующее «похоже» делало это всё более вероятным, — то «Перун» был не первым, кто его увидел. Шанхай уже видит. Поляки, по слухам, видели в тридцать первом. Goddard, наверное, видит давно. Все молчат, потому что у каждого свой контур, своя наземка, своя политическая бухгалтерия. Никто не хочет первым сказать вслух, что международный ноль кривой, потому что международный ноль — это не цифра. Это инфраструктура. Это кадастр. Это нефтепровод. Это лунные миссии, которым каждый месяц выдают тысячу двести метров промаха, списанных на «флуктуацию». Если кто-то скажет вслух — придётся либо переучивать всё, либо признать, что годами все стреляли не туда. И самое неприятное — что в гражданском контуре, в кадастре и в авиации, расхождение в четырнадцать метров вообще никого не волнует, оно поглощается погрешностью. А там, где волнует — в межпланетке, в военной баллистике дальнего радиуса, в окололунной связи, — про него тихо знают и тихо подгоняют. Это не заговор. Это инерция, помноженная на удобство. И именно поэтому она, Вера, в ближайшие три дня будет считать заново — потому что самой инерции этой ей не хватало, чтобы продолжать молчать.
Через три часа она вернулась в зал. На терминале стояла строчка «Эпоха 12: завершено». В соседнем окне — сравнение с центром обработки в институте.
Расхождение по высоте на той же двенадцатой эпохе: четырнадцать целых, пятнадцать сотых метра.
Вера села в кресло. Минуту сидела не двигаясь. Потом запустила тринадцатую эпоху.
К вечеру четверга она прогнала все девять эпох независимо, на чистом архиве, через обсерваторию, минуя институтский центр обработки. Все девять дали ту же четырнадцать-плюс-минус-пятнадцать-сотых.
Это был сухой остаток.
Не у них.
Лариса вечером в четверг налила им обеим водки. Они сидели на её кухне, у окна, за окном была чернота с мелкими звёздами.
— Ну рассказывай, — сказала Лариса.
— У нас — то есть у мира — Земля стоит не там, где её поставили в семидесятых. На четырнадцать метров. По высоте.
— Это где-то в смысле центра масс?
— Да.
— И ты это нашла на «Перуне»?
— Артур нашёл. Я подтвердила.
— А мир знает?
— Часть мира знает. Молчит.
— Какая часть?
— Шанхай — точно. Польша, скорее всего. Goddard — почти наверняка. Но никто не говорит вслух.
— А «Чанъэ»?
— А «Чанъэ-9» — это побочный эффект молчания. У них на Луне промахнуло на тысячу двести метров. Списали на флуктуацию. Это, может быть, на самом деле не флуктуация.
— То есть кто-то уже платит за это аппаратами.
— Кто-то уже платит. Пока — рутинно, в пределах отпускных «нештатных ситуаций уровня А-2». Завтра, возможно, заплатит экипажем. Через десять лет, при марсианской программе, заплатит точно.
— И у вас Игорь Витальевич есть?
— Есть.
— И он знает?
— Знает.
— Тогда у тебя через две недели будет очень интересный разговор с Полонским.
— Будет.
— Что он скажет?
— Я думаю, он скажет — Глебовна, давай выровняем наш ноль под ITRF и спокойно отчитаемся. А правду пусть пишут потом, через год, тихонько, в тематической монографии.
— А ты что?
— Не знаю.
Лариса налила обеим по второй. Они выпили молча.
— Знаешь, — сказала Лариса, — мой папа, когда я в десятом классе пошла на астрономию, сказал мне: «Лар, единственное, чему наука тебя должна научить, — это не врать на бумаге». Он не сказал «не врать вообще» — он сказал «на бумаге». У него были на это причины, у него самого в шестидесятых случилась история с одной диссертацией, которую он подписал по чужому давлению. Он эту бумагу всю жизнь у себя в столе хранил, как татуировку. Я её нашла после похорон, прочитала, ничего не поняла, и сожгла в печке.
— И что?
— И ничего. Ему уже было всё равно. А я — я тебе так скажу: мне теперь очень спокойно живётся. Я работаю в Бадарах, у меня антенна, у меня данные, у меня по фазе всё чисто. Если в Москве кто-то скажет — Шорникова, ты дай нам кривую цифру, чтобы под ITRF легло, — я скажу — нет. И уйду в кочегары. У меня тут на котельной парень знакомый. Он меня примет.
— А я в кочегары не уйду, — сказала Вера.
— Ну так не уходи. Просто не давай кривую.
— Постараюсь.
— Не старайся. Просто не давай.
Они допили. Вера легла. Утром в пятницу её отвезли в Иркутск, в полпервого она была в Шереметьево.
В Москве шёл дождь, тёплый для конца ноября, и из окна такси город выглядел мокрым и блестящим. Когда такси остановилось у светофора на Беговой, Вера посмотрела на огромный медиафасад над съездом — там беззвучно шёл новостной ролик. Бегущая строка вытаскивала по очереди: «КНР: „Чанъэ-9“ выходит на штатную окололунную орбиту, Госкомиссия одобрила следующий этап». «Лунные ворота: NASA подтвердила перенос третьего модуля на 2043». «Минтранс: пересмотр карт высот в зоне БАМ-2 откладывается до второго квартала». Третья новость, уличная и скучная, ушла под ребро, как игла. БАМ-2 строили на старых высотах, и расхождение карты с реальностью там копилось медленно, годами, и время от времени где-то под Улан-Удэ полотно укладывали с поправками, которых в проекте не было. На большие проекты эти четырнадцать метров не лезли как катастрофа, они лезли как мелкий, постоянный, изматывающий доплат. И этот доплат платил кто-то — не Вера, не Артур, и не Лаврентьев, и не Полонский, а укладчик пути под Гусиноозёрском, у которого в тетради на коленях сходилась смета.