Эдуард Сероусов – Свой ноль (страница 4)

«Hypothetical scenario». «Систематическое расхождение». Опубликовано двенадцать дней назад.

Вера добавила препринт в локальную папку. Закрыла Менделеева. Закрыла ArXiv. Посмотрела на левый монитор, на котором всё ещё стоял пустой график без чёрной линии. Чёрная линия снова возникла, незримо, у неё в голове. Двенадцать тонких поверх. Четырнадцать с половиной.

И где-то под Тибетом дрожало то, что нельзя было отсюда увидеть.

В три часа Лаврентьев заперся с ней и Артуром в маленькой комнате с демонстрационной доской. Артур развернул свой ноутбук, показал графики. Лаврентьев молча смотрел минут пятнадцать. Потом сказал:

— Артур, спасибо. Глебовна, запри тему. Поздняка из эфемеридного держим в стороне. Я Полонскому не докладываю, пока вы мне не скажете окончательно, у нас или не у нас. Сроки — две недели.

— Маловато, — сказала Вера.

— Меньше нельзя. Через две недели у Полонского доклад наверх по вводу системы в штатный режим. До этого момента «Перун» либо чистый, либо мы все молчим как рыбы. Я понятно говорю?

— Понятно, — сказал Артур.

— Понятно, — сказала Вера.

— Отлично. Я ничего не слышал, вы ничего не говорили. Идите.

Они вышли. В коридоре, у лестницы, Артур остановился.

— Две недели, — сказал он. — Это нормально?

— Это очень мало. Но это и не «выровнять под ITRF и забыть». Игорь Витальевич осторожный, но он не дурак. Он понимает, что если у нас есть ошибка, её надо найти. А если её нет — её надо доказать. Две недели у нас есть.

— А если за две недели не найдём?

— Тогда будет следующий разговор.

— Глебовна, я ещё одно. Я сегодня краем глаза прочитал у нас в ленте про «Чанъэ-9» — у них на выходе к Луне промах в тысячу двести метров.

— Я тоже прочитала.

— Это, по-видимому, не первый случай.

— Не первый.

— Но никто ничего не пишет.

— Никто ничего не пишет. Поэтому мы пишем сами. — Она помолчала. — Артур, не спеши. Мы ничего не пишем, пока я из Бадар не привезу подтверждение. Понимаешь?

— Понимаю.

Артур кивнул и пошёл к себе. Вера спустилась в полуподвал. В серверной было тепло — двадцать четыре градуса, как положено. В стойках мерно дышали процессоры. На одной из машин, на четвёртой полке снизу, шёл расчёт по её ночному заданию — независимое решение РСДБ за двенадцатую, тринадцатую и четырнадцатую эпохи. Расчёт обещал закончиться к утру среды.

Вера подошла к стойке, положила ладонь на алюминиевый бок шкафа. Шкаф был тёплый, гладкий, чуть-чуть вибрировал. Она постояла так минуту. Потом вышла.

Сухой остаток

В среду к восьми утра расчёт был готов. К одиннадцати — Вера поняла, что у неё совпадает с Артуром.

К пятнице — она поняла, что не у них.

В пятницу в семнадцать ноль-ноль Лаврентьев пришёл к ним в третий этаж. Артур лежал лицом на руках, на пустой клавиатуре. Вера сидела за столом и пила третью чашку чая. На центральном экране в большой переговорной висела одна и та же чёрная линия на четырнадцати с половиной метрах. Под ней — четыре независимых проверки: бортовые часы, релятивистские поправки, тропосфера, ионосфера. Ни одна из проверок ничего не дала.

— Сухой остаток, — сказал Лаврентьев, садясь в свободное кресло. — Глебовна.

— Ничего не нашли.

— У нас или не у нас?

— Похоже, не у нас.

— «Похоже» — это не ответ.

— Я знаю, Игорь Витальевич. Поэтому «похоже». Чтобы ответить твёрдо, мне нужно ещё две недели.

— У меня нет двух недель.

— Тогда у меня есть «похоже».

Лаврентьев помолчал. Артур поднял голову с клавиатуры. У него на щеке отпечаталась точка от клавиши «9».

— Глебовна, — сказал Лаврентьев. — Я тебя слушаю. Что ты предлагаешь.

— Я предлагаю не говорить пока никому. Я беру неделю — еду в Бадары, на радиоастрономическую обсерваторию. Беру оригинальные первичные записи РСДБ за все девять эпох. Считаю с нуля, по собственному циклу. Сравниваю с центром обработки. Если ошибка в центре обработки — обнаружим. Если нет в центре — продолжаем. Артура оставляю здесь, он добивает наш бортовой контур.

— Почему Бадары?

— Потому что там у меня знакомый дежурный, и потому что у них самый длинный архив первичек. И потому что туда никто из института не суётся — их там никто, кроме меня, в лицо не знает.

— Почему сама?

— Потому что не хочу никого подставлять. И потому что Менделеев на наш ноль уже не смотрит, а в Бадарах он не висит.

— Глебовна, — сказал Лаврентьев. — Ты на «Чанъэ» обращала внимание?

— Обращала.

— И на Чжэцзянский препринт?

— И на него.

— Я тебе так скажу. У меня по обоим этим штукам тоже флажки в ленте. Я не люблю совпадений. Но и не люблю поспешных выводов. Поэтому ты в Бадары — едешь, считаешь, привозишь твёрдое «не у нас» или твёрдое «у нас». А я тут держу периметр. Если ты привезёшь «не у нас», у меня к Полонскому будет совсем другой разговор, чем сейчас.

— Понимаю.

Лаврентьев кивнул. Это было не «да». Это было «я тебя услышал».

— Глебовна. Если ты на той неделе уезжаешь, я тебя на следующей неделе должен отчитать перед Полонским. И мне нечем отчитываться. Мне надо что-то сказать. Что я ему говорю?

— Скажите, что мы валидируем сходимость с международной сеткой и что есть определённые расхождения, требующие методологической проработки.

— Я ему так и скажу. Он хмыкнет и спросит, насколько серьёзные. Я скажу — в пределах допуска, требуют проработки. Он на это, скорее всего, скажет — Игорь, не выдумывай. И тогда я выйду. И через две недели вернёшься ты, и у тебя должно быть либо «всё чисто», либо «у них». Третьего не будет.

— Понимаю.

— Не понимаешь, потому что Полонскому не докладывала в декабре. И не дай тебе бог понимать.

— Я постараюсь.

— Вот не надо стараться. Просто привези результат. — Он встал, остановился у двери. — Артур, на тебе бортовой контур до конца ноября. К первому декабря — сводный отчёт по бортовым часам всех двенадцати плюс тринадцатый. Если найдёшь хоть одну сотую секунды дрейфа сверх паспорта — скажи сразу.

— Хорошо, Игорь Витальевич.

Лаврентьев вышел. Артур посмотрел на Веру.

— Бадары — это где?

— Бурятия. Тункинская долина. От Иркутска часа четыре на машине, если повезёт с погодой. Если не повезёт — пять-шесть.

— Холодно?

— Минус тридцать.

— Возьмёте кого-нибудь с собой?

— Нет.