Эдуард Сероусов – Свой ноль (страница 2)

Двенадцатая эпоха — это была не двенадцатая ракета. Это была двенадцатая еженедельная эпоха валидации сети, из которых одиннадцать прошли штатно. Эпоха — единица времени в их работе. Семь дней. Понедельник по понедельник. И вот в понедельник, две недели назад, что-то сошло с резьбы. «Менделеев» — это был институтский внутренний ИИ-помощник, поставленный на закрытый контур ещё в тридцать девятом году; он анализировал все нештатные сходимости автоматически и должен был сигналить, если что-то вылезало за паспортные коридоры. Артур писал «молчит» — значит, помощник не вытащил расхождение. Значит, оно лежало в зоне, которую институтские модели считали штатной. Это было хуже, чем если бы он его нашёл.

Вера не ответила. Сначала Артур должен был отчитаться по сегодняшнему пуску, потом она. Они увидятся завтра в институте.

Лаврентьев из-за её плеча сказал:

— Что там у нашего корейца?

— У нас же двенадцатый только полетел.

— Я имею в виду — что у тебя в телефоне новости. Ты так замерла, как будто катастрофа.

— Скаттер по эпохе плывёт.

— Скаттер у тебя в институте круглый год плывёт. Скажи лучше, успеем мы к четырнадцати на обед или в гарнизон.

— В гарнизон, наверное.

— Тогда забудь про скаттер. На пуске нельзя думать про дома.

— Я не думаю про дома. Я думаю про скаттер.

Лаврентьев посмотрел на неё, как на новогоднюю ёлку, у которой осыпаются иголки. И не стал отвечать. Он умел не отвечать, когда нечего было сказать.

В тринадцать двенадцать пришла новость: разгонный блок отработал штатно, оба аппарата отделены, телеметрия идёт. Открыли шампанское. Вера выпила двести граммов под чёрный хлеб с икрой, потому что не пить здесь и сейчас означало бы оскорбить расчёт. Вкус икры она помнила с детства: солёный, жирный, неприятный, вечный.

В семнадцать сорок их повезли на аэродром. В девятнадцать — взлёт. В двадцать один тридцать — Внуково-3. В двадцать два — служебная «Газель», которую институтский завгар держал у выхода на парковку, и в которой уже кто-то спал, накрывшись своим тулупом. На Ленинградке стояла привычная ноябрьская каша. Вера дремала, прислонившись виском к холодному стеклу, и в полусне слышала, как за стеклом гудят машины, идут колонны фур из Питера, проезжают спецтранспорты на синих маяках. Город дышал, как всегда дышал. Двенадцать спутников «Перун» висели над ним, над страной, над половиной планеты. И тринадцатый — тоже висел.

И ещё где-то висел этот скаттер, который плыл.

Скаттер

Институт стоял на Большой Грузинской. Пятиэтажное жёлтое здание середины пятидесятых, с колоннадой по фасаду и с двумя гипсовыми глобусами в нишах. Глобусы давно потеряли страны, обтекаемые контуры континентов размылись от московской копоти до состояния пятен на топографической карте. Вера каждое утро, поднимаясь по ступеням, бросала на левый глобус привычный взгляд — там, где должна была быть Гренландия, теперь располагалось узнаваемое пятно, формой похожее на грушу. На правом глобусе пятна не складывались ни во что. Это была её утренняя примета: если по левому глобусу читалась Гренландия — день будет рабочий, если нет — придётся напрягаться.

В понедельник, через три дня после пуска двенадцатого, Гренландии не было.

Лаборатория координатно-временного обеспечения занимала полуподвал и третий этаж. В полуподвале стояло железо: серверная стойка, климатика, шкафы с дисковыми массивами, бесперебойник на двести киловатт, два аварийных генератора у запасного выхода во двор. На третьем этаже — люди: четырнадцать человек, две комнаты с компьютерами, одна с демонстрационной доской и большим монитором, кабинет Лаврентьева, маленькая кухня с электрочайником и микроволновкой. В кухне всегда пахло растворимым кофе и чьим-то супом. Сегодня — гречневым, с тушёнкой.

Вера пришла без двадцати девять. Артур уже сидел за её столом, потому что у Артура свой стол был в углу, у окна, на проходе, и работать там было неудобно. За её столом — у глухой стены, спиной к двери, перед двумя гибкими OLED-панелями двадцать седьмого размера, из тех, которые институту выдали в тридцать восьмом году вместо старых стеклянных мониторов и которые с тех пор успели слегка пожелтеть по краям, — было тихо. Артур поднялся, освободил место.

— Доброе утро, Вера Глебовна.

— Доброе. Чай будешь?

— Я уже два.

— Ну тогда показывай.

Она положила сумку на пол, сняла куртку, повесила на спинку соседнего стула. Куртка была чёрная, длинная, до колен, с подкладкой; за восемь зим эта куртка проносилась на манжетах, и Вера каждую осень обещала себе купить новую, и каждую — не покупала. Под курткой — серый кашемировый свитер, стандартная её одежда на работе. Артур подождал, пока она сядет.

— Я выгрузил эпохи с двенадцатой по двадцатую. — Он показал на правый монитор. — Скаттер по высоте.

На мониторе была привычная картинка: горизонтальная ось — время, недели; вертикальная — высота приведённой опорной точки в метрах относительно среднего уровня. Поле графика расчерчено бледно-серой сеткой. По полю шёл не один график, а двенадцать — по числу спутников основного состава. Графики были разноцветные, тонкие, почти неразличимые. Все они колебались в коридоре плюс-минус десять сантиметров. Это было нормально. Это даже было хорошо.

Но на графиках было кое-что ещё. Поверх двенадцати тонких линий шла одна толстая, чёрная — средняя. И эта чёрная линия за последние девять недель ушла вверх на четырнадцать с половиной метров.

— Артур, — сказала Вера. — Это что у тебя за оси?

— Те же, что и были. Я ничего не менял.

— Ты приведение применял?

— ITRF-двадцать-восемь, последнее. Февральская версия.

— Покажи мне без приведения.

Артур кликнул пару раз, и чёрная линия исчезла. Остались только двенадцать тонких. Они колебались в плюс-минус десяти сантиметрах, как и положено, но только середина их облачка стояла не на нуле, а на четырнадцати с половиной метрах выше нуля.

— Вот, — сказал Артур. — Это в нашей системе координат. Без переприведения к ITRF.

— А когда переприводишь к ITRF?

— Тогда облачко сходит на ноль. Чёрная линия становится плоской. А в нашей системе она стоит на четырнадцати с половиной.

— То есть «Перун» в своём нулевом эллипсоиде даёт высоту на четырнадцать с половиной выше, чем тот же объект в ITRF.

— Да.

— И это держится девять недель.

— Девять. Стабильно. Скаттер по этой разности — три миллиметра в неделю.

— А Менделеев?

— Менделеев присвоил серии флаг «штатно». Я три раза перезапускал — три раза «штатно». У него в обучающей выборке нет случая, когда смещение по абсолютной высоте было бы значимым событием. В выборке только относительные сходимости в сети. Как только разность в сети — в пределах трёх сантиметров, у него всё зелёное. Что серединное облако ушло на четырнадцать метров — для него это просто «сместился сам ноль», и значит, он в эту тему вообще не лезет. Он тренирован не лезть.

Вера откинулась на спинку. Стул за её столом был старый, подаренный лет семь назад при переезде из соседнего корпуса, с прохудившейся обивкой и шатающимся подлокотником. Спинка под её тяжестью чуть подалась назад, и Вера оперлась о стену.

— Что мы делаем не так, — сказала она.

— Я думал, — сказал Артур. — Я перепроверил тропосферу. Не у нас. Я перепроверил ионосферу. Не у нас. Я переписал релятивистские поправки три раза, в разных подходах: и по Эддингтону, и по Шварцшильду, и тем поправочным методом, который Михайлов в две тысячи двадцать втором году. Ничего не меняется. Я перепроверил привязку к радиосети РСДБ — Бадары, Светлое, Зеленчукская, Верхневилюйск. Сходится. У наших антенн в РСДБ всё идеально.

— Ты к ним обращался?

— Нет, я взял публичные данные за последние шесть недель. Все они на наш ноль ложатся, на «перуновский».

— А на ITRF?

— На ITRF не ложатся. На четырнадцать метров уплывают. Те же четырнадцать метров.

Вера посмотрела на него. Артур был спокойный, бледный, сосредоточенный. У него было то лицо, какое бывает у людей, которые третий день думают над одной задачей и постепенно превращаются в эту задачу. Он не моргал лишний раз, не двигал руками без необходимости. Только поправлял очки указательным пальцем — длинным, тонким, бледным.

— Сядь, — сказала она.

Он сел.

— Артур. Если ты прав, то у нас одно из двух. Или вся наша сеть «Перун» имеет систематическую ошибку в четырнадцать метров. Или весь мир имеет систематическую ошибку в четырнадцать метров.

— Я понимаю.

— Что вероятнее, по твоему чистому здравому смыслу?

— Чисто по здравому — мы.

— Согласна. Поэтому делаем так. Сегодня и завтра ты идёшь по нашей цепочке. Ничего не пропускаешь. От бортовых часов до точки обработки. Меня интересует каждая константа, которую ты подставляешь. Я хочу видеть номер версии, дату, источник, имя ответственного. Это раз. Два — я беру РСДБ. Самостоятельно. По нашим первичным данным с антенн, не по обработанным. Это три дня. Берём ту же неделю, ту же эпоху, считаем независимо. Если у нас разойдётся с тобой — ищем у себя. Если не разойдётся — копаем дальше.

— А Лаврентьеву говорим?

— Пока нет.

Артур выдохнул. На секунду он стал моложе — лет на пять, на семь. Потом вернулся к тому возрасту, в каком был.

— Хорошо.

— И вот ещё что. Ты сейчас никому из соседних лабораторий не говоришь ни слова. Особенно — ребятам из эфемеридного отдела. Даже Поздняку. Ладно?