Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 14)

Тишина.

Каюта без терминала – мёртвая. Экран погас. Зелёный диод у двери продолжал мигать – раз в три секунды, – и Хессе машинально считал: три, шесть, девять, двенадцать. Секунды складывались в минуты. Минуты – в часы. Часы – в то, что отделяло «сейчас» от «первая коррекция курса».

Четырнадцать-восемнадцать часов. Дюваль сказала – четырнадцать-восемнадцать. Если Рен получит сигнал от Салеха сегодня.

Хессе упёрся ногами в стену, спиной – в противоположную. Кокон. Клетка. Два метра между ним и всем, что он мог сделать.

Планшет. Они не забрали планшет.

Хессе замер. Планшет был пристёгнут к бедру – карабином, как всегда. Мехмет отключил стационарный терминал, но планшет – личное устройство, не привязанное к внешним системам. Внутренняя память, автономная работа. Нет связи с сетью станции – Рен это обеспечил. Но…

Хессе достал планшет. Включил. Экран засветился. Нет сети – ожидаемо. Но внутренняя память – здесь. Все данные, которые он загружал: схемы станции, протоколы безопасности, аварийные процедуры. И – расшифрованные сообщения. Всё ещё в кэше.

И ещё кое-что. Хессе открыл папку с техническими спецификациями «Прометея». Схема двигательных блоков. Четыре химических двигателя – гидразин/НДМГ, расположенные попарно на двух пилонах кормового модуля. Каждый блок имел физическую систему ориентации сопла – механический привод, управляемый навигационной системой. Или – вручную, при EVA.

Если заблокировать навигационную систему изнутри (Дюваль), коррекция невозможна. Но Рен обойдёт блокировку – за сорок минут, за два часа, неважно. Обойдёт. У него – командирский код.

Если перенаправить сопла двигательных блоков физически, снаружи (EVA), – любая коррекция, выполненная Реном, изменит курс не в ту сторону. Вместо разгона к Церере – торможение. Или боковой дрейф. Или что-то непредсказуемое, зависящее от угла перенаправления.

Хессе смотрел на схему. Четыре блока. Два пилона. Болты крепления – стандартные, доступные для ручного ключа. Время на перенаправление одного блока – оценочно тридцать-сорок минут при одиночной EVA. Два блока – достаточно для обеспечения бесполезности коррекции. Час-полтора.

Проблема: он был заперт. Нет доступа к шлюзу. Нет скафандра.

Хессе отложил планшет. Закрыл глаза. Думал.

Каюта. Два на два. Стены – стандартный модуль жизнеобеспечения, поликарбонатные панели на алюминиевом каркасе. Дверь – сдвижная, электропривод, замок – магнитный, управление с мостика. Вентиляция – общая с модулем A, единая система.

Вентиляция.

Хессе открыл глаза. Посмотрел на вентиляционную решётку в потолке – нет, не в потолке; в невесомости нет потолка – на стене напротив спального мешка. Решётка – двадцать на тридцать сантиметров. За ней – вентиляционный канал, ведущий к центральному распределителю модуля A. Стандартное сечение – тридцать на сорок. Узко. Но Хессе весил семьдесят три килограмма и был сухощав.

Он не помнил, пролезет ли. Но он знал карту вентиляционных каналов – она была в его планшете, в разделе «аварийные маршруты». Потому что он был офицером безопасности, и аварийные маршруты были его обязанностью, и он изучил каждый из них в первый месяц на станции.

От каюты – через вентканал – до технического отсека модуля C – четырнадцать метров. Из технического отсека – доступ к резервному шлюзу. Из шлюза – EVA.

Четырнадцать метров на четвереньках в вентиляционном канале тридцать на сорок. Плечи – сорок четыре сантиметра. Впритык. Может, не пролезет. Может, застрянет.

Может. А может – нет.

Хессе начал составлять план. Молча, на планшете, чертя маршрут по схеме станции. Каждый поворот. Каждый узел. Каждая решётка, которую нужно снять, и каждый винт, который её держит. Он не знал, когда Рен получит сигнал от Салеха. Он не знал, когда начнётся первая коррекция. Он знал только, что время – конечный ресурс, и что каждая минута, которую он проводил в этой каюте, была минутой, которую Рен проводил за рабочим столом, готовя навигационный план.

Диод мигал. Раз в три секунды. Тишина. Его собственное дыхание – единственный звук.

И тогда планшет вздрогнул.

Хессе посмотрел на экран. Сеть по-прежнему мертва – Рен отключил его от станционных систем. Но – входящее сообщение. Не через сеть. Через аварийный ближнедействующий канал – NFC-протокол, радиус действия три метра, предназначенный для передачи данных между устройствами в аварийных ситуациях. Кто-то стоял по ту сторону стены – вплотную к переборке – и передавал.

Хессе открыл сообщение.

Отправитель: Дюваль. Текст – короткий.

«Навигация заблокирована. Рен обнаружит через 40–120 минут. Также: получено входящее с Цереры, резервный канал, 12 кбит. Ретранслирую. Текст ниже.»

Ниже – второе сообщение. Не от Дюваль. Отметка времени отправления: двадцать пять минут назад. Двадцать пять минут – время, за которое свет преодолевал расстояние от Цереры до «Прометея».

Отправитель: Жарова Е.Д., руководитель проекта «Ноэзис», Церера.

Текст:

«Связь заблокирована. Салех начал. Реактор захвачен. У меня шесть часов до точки невозврата. Действуй.»

Одно слово в конце – «действуй» – было адресовано ему. Не по имени. Жарова не знала его имени – она знала только, что на «Прометее» есть офицер безопасности, которому она отправила копию экстренного сообщения для МКО четыре дня назад. Она не знала, получил ли он его. Не знала, кто он. Не знала, на чьей он стороне.

И она не знала о плане тарана.

Хессе смотрел на экран. «У меня шесть часов.» Шесть часов до точки невозврата реактора Цереры – до момента, когда пробой станет необратимым. А у него – четырнадцать-восемнадцать часов до первой коррекции курса «Прометея». Два таймера. Два обратных отсчёта. И между ними – двадцать пять минут вакуума, через который не прокричишь.

Она не знала, что «Прометей» – оружие. Он не мог ей сказать. Резервный канал – двенадцать килобит в секунду, и доступ к нему – только через узел связи, который контролировал Рен. Даже если Дюваль ретранслирует – обратное сообщение дойдёт через двадцать пять минут, и к тому времени Жарова будет принимать решения, не зная половины картины.

Хессе выключил планшет. Положил на колени. Закрыл глаза.

Вдох. Выдох. Счёт.

Один. Два. Три.

Вентиляционная решётка. Четырнадцать метров. Резервный шлюз. EVA. Двигательные блоки.

Он открыл глаза. Посмотрел на решётку. Четыре винта. Крестовая головка. В аварийном наборе под спальным мешком – мультитул, который он проверял каждую неделю, потому что аварийный набор – это первое, что проверяет офицер безопасности.

Хессе расстегнул спальный мешок. Достал мультитул. Взвесил его в руке – сто двадцать граммов, нержавеющая сталь, холодная от постоянной температуры каюты.

Четырнадцать метров. Тридцать на сорок сантиметров. Плечи – сорок четыре.

Может, не пролезет.

Он подплыл к решётке и начал откручивать первый винт.

Глава 5: Чёрный ход

Церера, жилые секции. День 4, 06:12 по бортовому времени.

Двенадцать часов истекли в 04:00. Жарова не спала.

Она сидела в лаборатории интерфейса – единственном месте на Церере, где ей не нужно было притворяться, что всё под контролем, – и смотрела на монитор. 89.3%. Ноэзис продолжал потреблять. Четвёртый контур охлаждения работал в ручном режиме: Чен не уходил из машинного зала уже восемнадцать часов, подкручивая, балансируя, ругаясь на кантонском в рацию.

В 04:00 ничего не произошло. Двенадцать часов Салеха истекли, и мир не рухнул. Жарова ждала – чего? Ультиматума? Действий? Визита? – и ничего не случилось. Станция дышала: вентиляция гнала рециркулированный воздух, центрифуга крутилась на 0.3g, двести человек спали, ели, работали, обсуждали аномалии в кантине, перешёптывались в коридорах. Нормальный день.

Слишком нормальный.

В 05:30 пришёл ответ с Земли – по резервному каналу, двенадцать килобит в секунду, двадцать две минуты задержки. Короткий, бюрократический: «Сообщение получено. Ситуация анализируется. Рекомендуем воздержаться от односторонних действий до получения инструкций. Управление проектов МКО.»

«Воздержаться от односторонних действий.» Жарова перечитала дважды. Стандартная формулировка – ничего не значащая, не дающая ни полномочий, ни поддержки, ни информации. Бюрократическая пустышка, которую можно было интерпретировать как угодно: и как «мы с вами», и как «мы ни при чём», и как «мы думаем». Двадцать две минуты до Земли, двадцать две обратно – сорок четыре минуты на вопрос-ответ. Следующий цикл обмена – через час. И ещё через час. И ещё.

Земля была далеко. Не в километрах – в минутах. В десятках минут, за которые на Церере могло произойти всё.

В 06:00 основной лазерный канал вернулся из «профилактики». Жарова проверила – работает. Фань Вэй доложил Коваленко, что перенастройка завершена, система штатна. Как будто ничего не было. Как будто двадцатичетырёхчасовое окно без связи – плановая рутина, а не подготовка к перевороту.

Жарова набрала длинное сообщение для МКО – подробное, с данными, с именами, с хронологией. Отправила по основному каналу. Копию – на «Прометей», офицеру безопасности. Копию – на Марс, в представительство МКО. Если Салех снова отрежет связь – пусть хоть кто-то знает.

И ждала. Сидела в лаборатории, пила чай, который успел остыть, и смотрела на монитор, и ждала.

В 06:12 свет погас.

Не мигнул. Не потускнел. Погас – разом, всюду, как будто кто-то вынул вилку из розетки. Мониторы. Потолочные светодиоды. Индикаторы на панелях. Дежурные огни в коридоре. Всё – одномоментно, без предупреждения, без аварийного сигнала, без перехода на резервные цепи.