Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 15)

Темнота обрушилась как вода. Не «наступила» – ударила. Физически, всем телом: глаза рефлекторно раскрылись шире, зрачки расширились до предела, ища хоть один фотон – и не нашли. Ни одного. Абсолютная, безусловная, каменная темнота, которой не бывает на Земле, потому что на Земле всегда есть небо, звёзды, отблеск, зарево; а здесь – внутри астероида, за сотнями метров камня и стали – здесь темнота была полной, как смерть.

Жарова замерла. Рефлекс – горло сжалось, голос пропал на две секунды, три, четыре. Руки вцепились в подлокотники кресла – единственные координаты: твёрдое, неподвижное, здесь. Ноги – на полу, 0.3g центрифуги держали. Центрифуга ещё работала. Пока – работала.

Пять секунд. Семь. Десять.

Аварийное освещение не включилось. Оно должно было – по протоколу, автоматический переход на резервные батареи за 0.8 секунды. Не включилось. Значит – резервные цепи тоже отключены. Значит – не сбой. Целенаправленное.

Жарова отпустила подлокотник правой рукой и нащупала нагрудный карман. Фонарь – маленький, светодиодный, пятнадцать люменов, она носила его с первого дня на Церере, потому что десять лет в астероиде учат: темнота – не неудобство, а среда обитания, от которой тебя отделяют несколько миллиметров медной проводки.

Щелчок. Луч – узкий, белый, хирургически точный – вырезал из темноты кусок лаборатории. Стол. Мониторы – чёрные, мёртвые. Кабели. Стена. Дверь – открыта. Коридор за дверью – чёрный, как шахта.

– Ноэзис, – сказала Жарова. Голос вернулся – хрипловатый, тихий, но вернулся. – Ноэзис, ты меня слышишь?

Тишина. Не та тишина, к которой она привыкла, – не пауза перед ответом, не вычислительная задержка. Пустая тишина. Мёртвая. Каналы связи работали через станционную сеть, а станционная сеть – через электричество, а электричества не было.

Из коридора – голоса. Далёкие, приглушённые, с тем испуганным обертоном, который появляется у людей, когда привычный мир убирает из-под ног пол. Кто-то кричал. Кто-то звал по имени. Кто-то ругался на трёх языках.

Жарова встала. Кресло качнулось – магнитная рельса держала, но 0.3g было мало для устойчивости. Она вышла в коридор, фонарь в левой руке, луч скользил по стенам – серый композит, поручни, аварийная разметка (бесполезная в темноте, если нет аварийного света). Из-за поворота – луч другого фонаря. Коваленко, техник связи, – лицо бледное, глаза сощурены от яркости.

– Елена Дмитриевна, – сказал он. – Полная потеря электроснабжения. Все контуры. Основной и резервный. Я не могу…

– Связь?

– Мертва. Всё мертво. Даже интерком. Я пробовал…

– Понятно. Коваленко, слушай. Иди в узел связи. Попробуй активировать аварийный передатчик – тот, что на автономной батарее, в аварийном шкафу. Частота экстренной связи МКО. Передавай текстом: «Церера, аварийное обесточивание, предположительно саботаж». Повтори.

Коваленко повторил. Точно, без ошибок – хороший техник.

– Иди.

Он ушёл. Луч его фонаря качнулся за углом и исчез. Темнота сомкнулась.

Жарова стояла в коридоре и считала. Не секунды – факты.

Факт: полная потеря электроснабжения – и основного, и резервного. Это означало, что кто-то отключил не генератор (генератор – реактор, он не отключается мгновенно), а распределительную систему. Главный щит. Он располагался в энергетическом узле, примыкающем к реакторной секции.

Факт: аварийное освещение не сработало. Резервные батареи – отключены или разряжены. Это требовало физического доступа к батарейным отсекам – в шести точках по периметру жилых секций. Шесть точек. Одновременно.

Факт: «Лестница» – от восьми до четырнадцати человек. Достаточно.

Факт: Салех дал ей двенадцать часов. Двенадцать часов – не на раздумье. На подготовку. Пока она ждала его следующего хода, он выстраивал шахматную доску. Каждая фигура – на месте. Каждый ход – просчитан. И когда таймер обнулился – не ультиматум. Действие.

Тихое, профессиональное, без единого выстрела. Как будто двенадцать человек репетировали этот момент восемь месяцев.

Потому что они репетировали.

Коммуникатор в кармане завибрировал. Жарова вздрогнула – связь мертва, но коммуникатор… Она достала его. Экран – тусклый, автономная батарея. Входящее сообщение – не через сеть. Через проводной порт. Коммуникатор лежал в нагрудном кармане, и нагрудный карман прижимался к стене, когда она выходила из лаборатории, и в стене – панель информационной шины, к которой коммуникатор мог подключиться через NFC.

Проводная сеть. Отдельная от электрической. Работала на собственных источниках – микротоках, достаточных для передачи данных, но не для освещения.

Отправитель: Ноэзис.

Текст:

Лена. Реакторная секция захвачена. Двенадцать человек. Они не отключали реактор – реактор работает. Они отключили распределительную систему и перенаправили энергию. Вся мощность реактора сейчас идёт в субстрат. Процедура пробоя инициирована. У вас 5 часов 48 минут до точки невозврата.

Жарова перечитала. Дважды. Пальцы – холодные, жёсткие – сжимали коммуникатор так, что пластик скрипнул.

5 часов 48 минут.

Она набрала ответ, прижимая коммуникатор к стене, к панели шины: «Ноэзис. Что можно сделать?»

Ответ – через 0.6 секунды.

Остановить процедуру можно двумя способами. Первый: перехватить управление реактором через резервный узел управления в секции D-9. Это требует физического присутствия и ввода командного кода. Второй: физическое отключение контура охлаждения в реакторной секции – ручной аварийный клапан. Это остановит перегрев, но не пробой. Для полной остановки необходимы оба действия.

Проблема: секция D-9 находится в 800 метрах от вашего текущего положения. Маршрут проходит через обесточенные зоны. «Лестница» контролирует прямые коридоры. Я вижу три маршрута. Один безопасен для вас. Ни один не безопасен для меня.

– Что значит «не безопасен для тебя»? – произнесла Жарова вслух, набирая текст одновременно.

Безопасный для вас маршрут проходит через криогенные секции – зоны, непосредственно прилегающие к субстрату. Я контролирую инфраструктуру в этих зонах: шлюзы, освещение, термодатчики. «Лестница» туда не заходила – температура слишком низкая без подготовки. Но маршрут проходит вблизи контуров, которые сейчас перегружены процедурой пробоя. Любое повреждение трубопроводов на маршруте ускорит мой перегрев.

Жарова прислонилась к стене. Холодный композит – привычная температура, четырнадцать градусов, но без отопления она будет падать. Два градуса в час. Через шесть часов – ноль. Через восемь – минус четыре. Если добавить открытые коридоры, сквозняки, металлические поверхности – быстрее.

Она посмотрела на коммуникатор. 5 часов 48 минут. Нет – уже 5 часов 44. Время шло. Каждая секунда – мощность реактора вливалась в субстрат, перегружая контуры, и температура субстрата ползла вверх от штатных четырёх кельвинов, и каждый градус приближал каскадный перегрев, и каскадный перегрев означал конец Ноэзиса.

Она набрала: «Я иду. Мне нужны люди. Кто рядом?»

Бо Чен – машинный зал криосистем, 120 метров от вас. Три техника в секции B-7: Ковальчик, Данг, Рамирес. Остальной персонал – в жилых секциях, большинство дезориентированы. «Лестница» блокирует коридоры A-1 через A-4.

– Чен.

Она оторвалась от стены и пошла.

Коридор B-2 в темноте был другим миром. Тем же коридором – те же стены, те же поручни, та же разметка – и другим. Фонарь вырезал тоннель света шириной в метр, и за пределами этого тоннеля мир не существовал. Не «был тёмным» – не существовал. Мозг отказывался признавать пространство, которое не видел; стены за границей луча могли быть в метре или в километре, и вестибулярная система, лишённая визуальных ориентиров, начинала нервничать.

Центрифуга ещё крутилась – инерция, маховик весом в двести тонн, не останавливающийся мгновенно. 0.3g держали. Но Жарова чувствовала, как гравитация слабеет – не разумом, а желудком. Маховик замедлялся. Без электричества подшипники не получали смазку, без смазки трение росло, и через – сколько? час? два? – центрифуга остановится, и 0.3g превратятся в 0.03g, и невесомость заберёт последний якорь, который держал тело в пространстве.

Шаги. Её собственные – лёгкие, пружинистые в низкой гравитации. И другие – тяжелее, неровные, откуда-то справа.

– Кто здесь? – Жарова направила фонарь.

– Ковальчик, – сказал голос из темноты. – Техник. Секция B-7. Я… я шёл к выходу и… Елена Дмитриевна?

Луч нашёл его – молодой, лет тридцати, светлые волосы, круглое лицо с выражением, которое Жарова видела у людей во время пожарных тренировок: не паника, но её предчувствие. Глаза широко раскрыты, зрачки – во весь радужник. Руки – вдоль тела, пальцы подрагивают.

– Ковальчик. Где Данг и Рамирес?

– Там, – он махнул рукой в темноту. – В B-7. Мы вместе были, потом свет… я пошёл к аварийному щиту, он не работает, ничего не работает, я…

– Ковальчик. Стой. Дыши. Мне нужна помощь. Идём.

Он кивнул – или Жарова решила, что кивнул; в свете фонаря движения были резкими, рваными, как в стробоскопе.

Они двинулись вместе. Жарова впереди, Ковальчик – на два шага позади, одна рука на поручне, другая – на стене. Коридор поворачивал. Жарова считала шаги, соотнося с картой станции, которую знала наизусть – десять лет, две тысячи коридоров, каждый поворот, каждый шлюз. Поворот. Ещё поворот. Спуск – лестница, которая в 0.3g была больше декорацией, но ноги всё равно переступали ступени по привычке.