Эдуард Сероусов – Синаптический разлом (страница 9)
Юн лично полезла в технический лаз за коллектором – пространство сорок сантиметров в высоту, полтора метра в ширину, провода и трубки со всех сторон – и нашла трещину фонарём и пальцами: волосяная линия в паяном соединении, невидимая глазу, ощутимая только как лёгкая шероховатость под подушечкой указательного пальца. Она выругалась – тихо, по-мандарински, фразой, которую бабушка употребляла для описания соседского кота, когда тот ловил рыбу из садового пруда, – и перепаяла соединение сама, в технический лаз никто крупнее неё не пролезал.
К двадцатому дню «Мидас» был собран на девяносто одном проценте. Оставшиеся девять – калибровка сенсоров, загрузка программного обеспечения навигации, установка и тестирование инженерного оборудования для работы на поверхности объекта. Последнее было проблемой: никто не знал, что представляет собой поверхность объекта. Юн загрузила всё, что могло пригодиться: направленные заряды для вскрытия, бурильные установки, манипуляторы разных калибров, спектрометры, гравиметры, магнитометры, пробоотборники. Масса оборудования – полторы тонны. Каждый килограмм – это дельта-V, которого не будет. Она провела два часа, выбирая, что оставить, а что – выбросить, и каждое решение было маленькой ставкой: если объект окажется металлическим – нужны одни инструменты, если ледяным – другие, если ни тем ни другим – третьи. Она не знала. Никто не знал.
Она оставила всё. Полторы тонны.
На двадцать первый день, в четыре часа утра по бортовому времени верфи, Юн обнаружила Вэня в носовом шлюзе.
Она шла – плыла – из рециркуляционного отсека, где проверяла температурный профиль контура охлаждения реактора (калибровка заняла шесть часов и закончилась в 03:40), и собиралась в свою каюту – мешок для сна в жилом модуле «Мидаса», который пах свежим пластиком и был единственным местом на корабле, где можно было закрыть за собой перегородку. Носовой шлюз был на пути, и она увидела его через открытый люк: Вэнь завис у внешнего иллюминатора, держась одной рукой за поручень, и смотрел наружу.
В другой руке он держал контейнер с чем-то горячим – от контейнера поднималась тонкая струйка пара, которая в невесомости не поднималась, а расползалась во все стороны, как маленькое облако.
Юн хотела проплыть мимо. Но что-то в его позе – в том, как он висел, расслабленный, неподвижный, без обычной собранности – остановило её.
– Вэнь.
Он повернул голову. Без вздрагивания, без торопливости.
– Инженер Сай.
– Что пьёте?
– Чай. Синтетический. Из раздатчика. – Пауза. – Бессмысленно горячая вода с привкусом чего-то, что когда-то росло.
– Звучит как поэзия.
– Звучит как спецификация.
Юн зависла рядом. Не потому что хотела разговаривать – она хотела спать, и глаза резало от шестнадцати часов работы при искусственном свете, и плечи ныли от лазания в технических лазах, – а потому что Вэнь смотрел в иллюминатор с выражением, которого она у него раньше не видела. Не функциональный покой. Нечто другое. Задумчивость. Или – внимание. Как будто он прислушивался к чему-то, что слышал только он.
– Что там? – спросила она, кивнув на иллюминатор.
– Церера. Звёзды.
– И?
– И – всё. – Вэнь отхлебнул из контейнера. Капля чая оторвалась от края и поплыла, идеально круглая, золотистая в свете аварийной лампы. – Я подумал: через три недели мы полетим на край Солнечной системы, чтобы потрогать что-то, чего не трогал ни один человек. И я стою здесь и пью плохой чай. Контраст.
– Вы об этом думаете? О контрасте?
– Я думаю о том, что на Европе я потрогал камни, которым три миллиарда лет, и это было самое странное, что случалось в моей жизни. Теперь я полечу потрогать что-то, чему, возможно, четыре миллиарда. Интересно, есть предел.
– Предел чему?
– Странности. Или мне. – Он протянул ей контейнер. – Хотите?
Юн взяла контейнер. Чай был тёплым – не горячим, раздатчик на «Мидасе» ещё не откалиброван, – и на вкус был именно тем, что Вэнь описал: бессмысленно горячая вода с привкусом. Но контейнер грел ладони, а ладони были холодными – обшивка шлюза не утеплена, температура +14, – и это было хорошо.
Капля оторвавшегося чая плавала между ними, медленно вращаясь. Юн проводила её взглядом.
– Вэнь, вы знаете, зачем мы на самом деле летим?
– Образцы.
– Образцы – для «Прометея». А для нас?
Вэнь посмотрел на неё. Не сразу – сначала на каплю чая, потом на Цереру в иллюминаторе, потом на неё.
– Я летел на Европу, потому что хотел потрогать камни, которым три миллиарда лет. Я лечу туда, потому что хочу потрогать то, чему четыре. Не для «Прометея». Для моих рук.
– Это ненаучный мотив.
– Я не учёный. Я – руки. – Он забрал контейнер и допил чай. – Спокойной ночи, инженер Сай.
– Юн, – сказала она. Неожиданно для себя. – Когда мы не на смене – Юн.
Вэнь кивнул.
– Юн. Спокойной ночи.
Он отцепился от поручня и поплыл к жилому модулю. Юн осталась в шлюзе. За иллюминатором Церера поворачивалась медленно, безразлично, со своими шрамами и шахтами, и звёзды стояли неподвижно вокруг неё – далёкие, холодные, как всегда.
Она подумала о Мэйлинь. О том, как сестра смеялась, когда была здорова, – громко, запрокинув голову, с закрытыми глазами. И о том, как она не смеялась последние два года, потому что нейропатия добралась до лицевых нервов, и улыбка стала асимметричной, и Мэйлинь стеснялась.
Полное покрытие. Десять лет. Экспериментальные препараты.
Юн оттолкнулась от поручня и поплыла спать.
На двадцать третий день – за два дня до запланированного старта – она позвонила сестре.
Связь между Церерой и Марсом шла с задержкой в двадцать четыре минуты. Видеозвонок был невозможен в обычном смысле – нельзя разговаривать, когда каждая реплика доходит через полчаса. Вместо этого использовали голосовые сообщения: говоришь, отправляешь, ждёшь ответа. Как письма. Как переписка столетней давности, только голосом.
Юн записала сообщение из своей каюты – мешок для сна, контейнер с вещами, свет от экрана терминала. Каюта пахла новым пластиком и немного – ею самой, потому что последний душ был двенадцать часов назад, а душ на «Мидасе» работал по расписанию: десять минут на человека, раз в двое суток, рециркулированная вода.
– Мэй. Привет. У меня… командировка. Долгая. Компания отправляет инженерную группу на дальний объект. Восемь месяцев перелёт, работа на месте, восемь обратно. Связь будет, но… с задержкой. Большой задержкой. Я оставила все контакты медцентра и номер куратора в «Прометее» – если что-то с терапией, звони Грасс напрямую. Контракт покрывает всё. Всё, Мэй, слышишь? Полный пакет. Десять лет. Так что ты… не беспокойся. Хорошо? Не беспокойся.
Она нажала «Отправить». Двадцать четыре минуты.
Юн использовала эти минуты: проверила финальный рапорт по сборке «Мидаса» – девяносто восемь процентов, оставшиеся два – калибровка навигации, которую закончат завтра к полудню, – просмотрела список экипажа (шесть человек, включая её: Вэнь, Лю, инженеры-полевики Тран и Осипова, пилот-навигатор Кеннеди), проверила массовый бюджет – перегруз на сто двенадцать килограммов, за счёт дополнительных пробоотборников, которые она добавила вчера: придётся снять что-то другое, или принять потерю дельта-V.
Двадцать четыре минуты.
Терминал звякнул. Входящее сообщение. Мэйлинь Сай, Элизиум-Сити, Марс.
Юн нажала «Воспроизвести».
Голос сестры – тише, чем раньше. Нейропатия добралась до голосовых связок, и Мэйлинь говорила на полтона ниже и медленнее, чем год назад. Но голос был её – узнаваемый, единственный, голос, с которым Юн выросла в одной комнате в Чэнду, с которым делила бутерброды и учебники, и который теперь звучал с другой планеты, через двадцать четыре минуты пустоты.
– Юн. Какая командировка? Что они заставили тебя подписать?
Юн записала ответ:
– Ничего такого. Стандартный контракт. Инженерная экспедиция. Командировка.
Двадцать четыре минуты.
– На восемь месяцев? – Голос Мэйлинь. Тихий, осторожный. – Юн, восемь месяцев в одну сторону – это не Марс. Это даже не Юпитер. Куда?
Конфиденциальность. Параграф двенадцать. Юн вспомнила мелкий шрифт: «Разглашение параметров миссии лицам, не авторизованным компанией, является основанием для расторжения контракта и аннулирования сопутствующих обязательств, включая медицинское обеспечение».
– Дальний объект, – сказала Юн. – Пояс. Не могу сказать больше.
Двадцать четыре минуты. Юн закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на экран: финальный рапорт по «Мидасу», зелёные строки, жёлтые строки, две красные. Масса. Дельта-V. Топливо. Жизнеобеспечение. Двести шестьдесят дней автономности при полном экипаже. Восемь месяцев – двести сорок три дня. Запас – семнадцать дней. Семнадцать дней между «мы дома» и «мы мертвы».
Терминал звякнул.
Голос Мэйлинь. Ещё тише. Ещё медленнее.
– Юн. Я смотрю новости. Я вижу, что происходит. Этот сигнал с Плутона… эта… штука в облаке Оорта. Все говорят, что туда полетят экспедиции. – Пауза. Длинная, пять секунд. В записи слышно дыхание – неровное, как будто Мэйлинь подбирает слова и не находит. – Юн. Скажи мне правду.
Юн смотрела на экран. На зелёные строки и красные строки. На числа, которые определяли, долетит ли «Мидас» до края Солнечной системы и обратно. На контракт, который обеспечивал сестре десять лет лечения – лечения, которое без «Прометея» стоило больше, чем Юн зарабатывала за пять лет, больше, чем она заработает за десять, больше, чем можно было найти, продать, украсть.