Эдуард Сероусов – Синаптический разлом (страница 8)

Юн слушала и не слушала одновременно. Слова падали в какой-то контейнер внутри неё – она разберёт их позже, проверит мелкий шрифт, найдёт подвох. Подвох будет обязательно. У «Прометея» всегда был подвох: в графе «независимо от результата» пряталось примечание мелким шрифтом, в примечании – ссылка на приложение, в приложении – перечень оснований для аннулирования, и одним из оснований было «нарушение условий конфиденциальности», а условия конфиденциальности были такими, что разговаривать о миссии можно было только с людьми, которые подписали тот же контракт.

Но медицинский пакет – полное покрытие – десять лет.

– Родственник первой линии, – сказала Юн. – Мэйлинь Сай. Сестра. Марс, Элизиум-Сити, медицинский регистр номер…

– Мы знаем регистр, – сказала Грасс. Едва заметная улыбка – не тёплая, а информационная, как индикатор на приборной панели: «Мы проверили. Мы знаем о вашей сестре. Мы знаем, зачем вы здесь.» – Синдром Такаясу, осложнённый нейропатией вследствие длительной низкой гравитации. Текущий протокол лечения – иммуносупрессия плюс нейрорегенеративная терапия. Покрываемые расходы: полный курс, включая экспериментальные препараты, одобренные комитетом.

Юн не показала ничего. Она давно научилась не показывать ничего перед людьми в белых офисах с синей подсветкой. Внутри – другое дело. Внутри было нечто горячее и тесное, что сжималось каждый раз, когда она слышала «синдром Такаясу», и расширялось, когда слышала «полный курс», и она давила это нечто привычным усилием, как закручивала болт с правильным моментом: достаточно, чтобы держало, не настолько, чтобы сорвать резьбу.

– Условия принимаю, – сказала она.

Грасс положила перед ней планшет с контрактом. Юн пролистала сорок семь страниц за четыре минуты – она читала быстро, и не всё, а только те параграфы, которые могли убить: ответственность, конфиденциальность, страховые исключения, определение «форс-мажора» (в контракте «Прометея» форс-мажор включал «контакт с объектами неземного происхождения», что было или проявлением корпоративного юмора, или доказательством того, что юридический отдел «Прометея» знал о миссии больше, чем показывал).

Она подписала.

Брифинг от руководства состоялся тремя днями позже, уже на верфи, в командном модуле «Мидаса» – единственном помещении, которое к тому моменту было полностью собрано. Командный модуль представлял собой полусферу четыре метра в диаметре, с шестью рабочими станциями, центральным голографическим экраном и потолком, который целиком был экраном внешнего обзора. Сейчас потолок показывал Цереру – серый шар, медленно вращающийся, – и верфь: скелеты недостроенных кораблей, паутину кабелей, искры сварки.

Брифинг проводил не Грасс – она была менеджером, не стратегом. Проводил человек, которого Юн не видела раньше: мужчина неопределённого возраста, в гражданской одежде, без имени на бейдже. Он появился на станции утром, провёл в командном модуле тридцать семь минут и исчез тем же челноком, которым прилетел. Юн не узнала его имени. Это было намеренно.

– Мисс Сай, – сказал безымянный. Голос – ровный, без акцента. Голос, обработанный теми же специалистами, что обработали лицо Грасс. – Ваша задача проста. Мы не за контакт и не за уничтожение. Нам нужны образцы. Всё остальное – политика.

– Образцы чего? – спросила Юн.

– Всего, что вы сможете извлечь из объекта. Поверхностный материал. Внутренние компоненты, если проникновение окажется возможным. Данные – спектральные, гравиметрические, любые. Физические фрагменты – приоритет. Данные – как минимум.

– Объект находится в пятистах а.е. от ближайшей базы. Если он окажется… нечем не примечательным – просто аномальным кометным ядром…

– Тогда вы привезёте образцы аномального кометного ядра. И это тоже будет иметь ценность. Но, – пауза, – мы не тратим ресурсы на аномальные кометные ядра. Мы изучили данные Танаки. Наши аналитики – не его рецензенты, наши аналитики – подтверждают: объект не является естественным образованием. Вероятность – девяносто семь процентов.

Юн хотела спросить: «Откуда три процента?» – но не стала. Три процента были страховкой. Корпоративной страховкой на случай, если объект окажется ничем, и инвесторы спросят: «Зачем вы потратили триста миллионов?» Ответ: «Мы указывали на три процента вероятности нерезультативного исхода.» Стандарт.

– Военные будут там, – сказала Юн. – Лига отправляет крейсер.

– Мы знаем.

– «Мидас» безоружен. Ноль рейлганов, ноль бомб, ноль лазеров. Мы – инженерный модуль, а не боевой корабль. Если Лига решит, что мы представляем угрозу…

– Вы не представляете угрозы для Лиги, и Лига это знает. Вы представляете угрозу для их монополии на решение, и это – другое. Коммодор Соренсен, которая командует экспедицией Лиги, – прагматик, не фанатик. Она не будет стрелять по безоружному модулю с гражданским экипажем. Это не тактика – это политика. Мёртвые гражданские инженеры – плохой заголовок.

– А если она… всё-таки.

Безымянный посмотрел на неё. Взгляд – ровный, как его голос.

– Тогда вы – проблема страховой компании, мисс Сай. И мы обеспечим вашей сестре лучшую медицинскую помощь, доступную на Марсе.

Юн выдержала его взгляд. Три секунды. Четыре. Пять. Потом кивнула.

– Образцы. Понятно.

Безымянный встал, плавно – невесомость, – и направился к выходу.

– Ещё одно, – сказал он, не оборачиваясь. – Коалиция Контакта тоже отправляет корабль. Учёные. Доктор Танака. У них будет антиматерия – экспериментальный запас для взаимодействия с объектом. Антиматерия – это ресурс, мисс Сай. Имейте это в виду.

Он вышел. Юн сидела в командном модуле одна, и Церера вращалась на потолочном экране, и искры сварки за обшивкой разлетались спиралями, и запах горелого металла просачивался через вентиляцию.

Она думала не об антиматерии. Она думала о фразе «вы – проблема страховой компании». Она думала о том, что эта фраза не была угрозой. Она была констатацией. Как показание приборов: температура – норма, давление – норма, ценность вашей жизни – вот такая, в числах, на балансе.

Потом она отцепилась от кресла и поплыла к двенадцатой переборке проверить шов Лю.

Вэня она встретила на третий день сборки.

Точнее – встретила заново. Они работали вместе дважды: на техобслуживании орбитального хаба «Прометея» у Весты и на аварийном ремонте грузовика «Гуаньинь», потерявшего герметичность между Марсом и Поясом. Оба раза Вэнь был тихим, эффективным и непроницаемым – делал свою работу, не жаловался, не шутил, не заводил разговоров. Юн числила его в категории «отличный инструмент» и не задумывалась о том, что у инструмента может быть внутренний мир.

Он приплыл на верфь с Цереры утренним челноком и явился к ней в сборочный док в 08:14, на четырнадцать минут раньше назначенного – единственный, кто пришёл раньше. Юн висела вниз головой – относительно «пола», который в невесомости был условностью, – и монтировала кабельный жгут рециркуляции, когда услышала за спиной:

– Инженер Сай. Маркус Вэнь. Назначен полевым инженером EVA-группы. Прибыл.

Она обернулась. Вэнь завис в проёме люка: среднего роста, широкоплечий не от природы, а от тренировок – EVA-работа в скафандрах накачивала плечи и предплечья, – с плоским лицом, короткими волосами и выражением, которое можно было описать как «функциональный покой». Не расслабленный, не напряжённый. Готовый.

– Ранний, – сказала Юн.

– Челнок пришёл в семь сорок. Не видел смысла ждать.

– Сколько часов EVA?

– Тысяча двести четырнадцать. Из них триста семь – аварийные.

Юн присвистнула. Тысяча двести часов в открытом космосе – это было больше, чем у любого инженера в её команде. Триста аварийных – это был отдельный разговор: аварийные EVA означали работу на повреждённых объектах, в условиях, когда что-то уже пошло не так, и ты латаешь дыру, пока из неё свищет воздух.

– Европа? – спросила она.

– Европа, Каллисто, Церера, два раза – межпланетный ремонт. На Европе – семь месяцев, установка сейсмической станции на ледяном панцире. Там интересно. Лёд подвижный. Ставишь конструкцию, через неделю она сдвигается на полметра. Приходится крепить по-новому.

– Интересно – это ваше слово для «смертельно опасно»?

Вэнь позволил себе тень чего-то, что при достаточном воображении можно было принять за улыбку.

– На Европе я потрогал камни, которым три миллиарда лет. Камень – как камень. Холодный. Но три миллиарда – это… большое число. Это было интересно.

Юн посмотрела на него. Потом указала на кабельный жгут за своей спиной.

– Жгут рециркуляции, секция восемь. Нужно протянуть через переборку и подключить к коллектору. Схема на мониторе.

Вэнь кивнул, подплыл к монитору, три секунды смотрел на схему, кивнул ещё раз и взялся за работу. Его руки двигались без паузы между действиями – посмотрел, понял, сделал. Ни одного лишнего движения. Юн наблюдала минуту, потом вернулась к своему участку. Инструмент. Отличный инструмент.

Третья неделя сборки была самой тяжёлой.

Четыре дня подряд Юн спала по три часа – не из героизма, а потому что график не оставлял другого варианта. Термоядерный реактор доставили с опозданием на двое суток: транспортный контейнер повредил стыковочный узел при швартовке к верфи, и монтажная бригада потратила день на выправку деформированного фланца. Потом выяснилось, что система жизнеобеспечения – рециркуляция воздуха, водоочистка, термоконтроль – не проходит финальный тест герметичности: микротрещина в коллекторе водяного контура, обнаруженная течеискателем на третьем проходе.