Эдуард Сероусов – Синаптический разлом (страница 10)
Она подняла руку, чтобы нажать «Запись». Остановилась. Рука висела в воздухе – в невесомости это было буквально: висела, не поднятая и не опущенная, в нигде.
Правда была простой. Правда была: «Мэй, я лечу к объекту в облаке Оорта на безоружном корабле, и там будут военные с ядерным оружием и учёные с антиматерией, и никто не знает, что этот объект, и если что-то пойдёт не так – я не вернусь, но зато ты будешь лечиться десять лет, и может быть, к концу десятого года ты снова сможешь улыбаться обеими сторонами рта.»
Юн опустила руку. Нажала «Отключить».
Экран погас. Каюта – мешок для сна, контейнер с вещами, запах пластика и собственного тела. За переборкой – гул калибровочных тестов: «Мидас» готовился к старту, и каждая система проверяла себя, и корабль тихо жужжал, как насекомое, расправляющее крылья перед полётом.
Юн закрыла глаза.
Через два дня они улетят. Восемь месяцев в одну сторону. Работа на месте. Восемь обратно. Если будет обратно. Если объект окажется тем, чем все думали. Если Лига не решит, что безоружный инженерный модуль – приемлемая потеря. Если «Прометей» не решит, что образцы важнее людей, которые их добывают.
Если. Если. Если.
Юн открыла глаза, посмотрела на тёмный экран и подумала: семнадцать дней запаса. Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.
Потом она забралась в мешок для сна, затянула ремни и лежала в темноте, слушая, как «Мидас» гудит вокруг неё – её корабль, её работа, её ставка, – и пыталась не думать о голосе сестры, который теперь звучал на полтона ниже и медленнее, чем раньше. Не думать не получалось.
Она уснула через сорок минут. И через три минуты после этого сработал будильник: новая смена, новый день, сто двенадцать килограммов перегруза, которые нужно было куда-то деть.
Глава 4. Транзит
Корабль «Тэсис», глубокий космос. День 90.
На девяностый день перелёта Танака перестал различать дни.
Не календарно – бортовые часы исправно показывали дату, день недели, время по Гринвичу и время по бортовому расписанию, которое отличалось от Гринвича на сорок минут, потому что кто-то из проектировщиков «Тэсиса» решил, что двадцатичетырёхчасовой цикл неэффективен для экипажа из одиннадцати человек, и перевёл корабль на двадцатичасовые «сутки» с восьмичасовыми вахтами. Танака знал, какой сегодня день. Он не чувствовал разницы между этим днём и вчерашним.
Третий месяц полёта. «Тэсис» летел с постоянным ускорением 0.05g – двигатель работал непрерывно, разгоняя корабль к точке разворота на середине траектории, где тягу развернут на сто восемьдесят градусов и начнут торможение. 0.05g – одна двадцатая земной гравитации. Достаточно, чтобы определить верх и низ: незакреплённые предметы медленно, очень медленно – как в густом мёде – сползали к корме. Кружка, оставленная на столе, за минуту сдвигалась на миллиметр. Капля воды, пролитая в воздухе, не зависала – она дрейфовала к «полу» со скоростью, которую глаз почти не ловил. Ходить было невозможно в привычном смысле: ноги не прижимались к палубе, а лишь касались её, и каждый шаг был упражнением в балансе – слишком сильный толчок отправлял тебя к потолку, слишком слабый – оставлял висеть между.
Экипаж «Тэсиса» привык за первые две недели. К третьему месяцу 0.05g стало состоянием по умолчанию – ни невесомость, ни гравитация. Промежуточность. Тело адаптировалось, и адаптация имела побочные эффекты: постоянная лёгкая тошнота – вестибулярный аппарат не мог решить, где горизонт, – и ощущение набухания в голове, потому что кровь в микрогравитации перераспределялась вверх, и лицо к третьему месяцу казалось слегка отёкшим, одутловатым, чужим в зеркале.
Танака научился не смотреть в зеркало.
Его день – двадцатичасовой, как у всех – делился на три части. Восемь часов: вахта у терминала в научном отсеке, анализ данных, обновление моделей, переписка с комитетом Коалиции на Земле – та приходила с задержкой, которая росла каждый день. На девяностый день задержка составляла тридцать один час в одну сторону. Два с половиной дня на цикл «вопрос-ответ». Переписка превратилась в обмен монологами: Танака отправлял отчёт, через пять дней получал ответ, к этому времени данные устаревали, он отправлял новый. Эффективность – около нуля. Но ритуал продолжался, потому что комитет требовал отчётности, а Танака требовал от себя видимости контроля.
Вторые восемь часов: сон, еда, физические упражнения – два часа на эластичных тренажёрах, обязательные, без пропусков, потому что без них кости начнут терять кальций к четвёртому месяцу, а мышцы – к третьему. Душ – десять минут, рециркулированная вода, распылённая форсунками и тут же всосанная обратно вакуумными насосами, потому что в 0.05g капли не стекали с тела, а расползались по коже, как масло. Потолок каюты – метр двадцать над койкой. Стены – серый полимер, три личных фотографии в магнитных рамках: мать (умерла в 2138-м), бывшая жена (последний раз разговаривали в 2143-м), дочь (последнее сообщение – «Папа, мне всё равно»). Он смотрел на фотографии каждый день и каждый день не думал о том, что на них.
Третьи четыре часа: свободное время. Танака использовал их для работы. Не той, что в отчётах, – другой. Своей.
На девяносто третий день он нашёл тайм-код.
Паттерн из двадцати трёх импульсов, который он обнаружил на Плутоне, за три месяца полёта был изучен им с тридцати разных сторон. Он разложил его на спектральные компоненты. Проверил на автоподобие – фрактальная структура отсутствовала. Проверил на симметрии – одна ось зеркальной симметрии, совпадающая с «осью аксона» в нейронной интерпретации. Проверил на скрытую информацию – модуляцию амплитуды, фазовые сдвиги, частотные подканалы. Ничего.
Паттерн оставался тем же: двадцать три импульса, стабильный период, запрос на подключение. Ничего сверх. Как маяк, который мигает одним и тем же сигналом – «я здесь, я здесь, я здесь» – и не передаёт ничего больше.
На девяносто третий день Танака, от отсутствия новых идей, вернулся к самому простому: замерил точную длительность каждого из двадцати трёх импульсов. Не интервалы между ними – а длительность самих пиков: ширину каждого на временной оси.
Двадцать три числа. Двадцать три значения ширины. Он вывел их на экран и уставился.
Импульсы были не одинаковые. Их ширина варьировалась от 0.73 секунды до 18.41 секунды, и вариации были не случайными – каждый импульс имел свою стабильную ширину, повторяющуюся от цикла к циклу с точностью до миллисекунд.
Двадцать три числа. Не интервалы, а ширины.
Танака разделил каждую ширину на минимальную – 0.73 секунды. Получил двадцать три коэффициента. Округлил до целых: 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41, 43, 47, 53, 59, 61, 67, 71, 73, 79.
Двадцать три простых числа. Первые двадцать три простых числа.
Он откинулся в кресле. Ремни удержали его – на «Тэсисе» все кресла были с ремнями, потому что при 0.05g откинуться означало уплыть. Ремни врезались в плечи, привычно, как всё на этом корабле.
Простые числа были самым старым трюком в книге SETI. Первым, что искали в любом сигнале. Последовательность, которую нельзя спутать с природным процессом, – потому что природа не генерирует простые числа в виде ряда. Танака знал это и потому проверил первым делом – ещё на Плутоне. Проверил интервалы между импульсами. Простых чисел не нашёл. Проверил количество импульсов – двадцать три, само простое число, но одно число – не ряд. Проверил период – 14 часов 47 минут 23 секунды – 53 243 секунды. Не простое.
Он не проверил ширины. Потому что ширины отдельных импульсов были на грани разрешения детектора «Харона», и он списал их различия на инструментальный шум.
Три месяца в космосе. Детектор «Тэсиса» – менее чувствительный, чем «Харон», но с другой геометрией, – дал другой угол обзора. И когда Танака наложил данные двух детекторов, ширины проявились чётко.
Первые двадцать три простых числа, закодированные в длительности импульсов. Подпись. Печать. «Этот сигнал – не природный. Если вы достаточно умны, чтобы это прочитать, – вы достаточно умны для следующего шага.»
Следующий шаг.
Танака вернулся к интервалам. Если ширины кодируют простые числа, то интервалы – двадцать два промежутка между двадцатью тремя импульсами – кодируют что-то ещё. Что?
Он пересчитал интервалы с точностью, которая стала возможна только благодаря двум детекторам. Двадцать два числа. Не простые, не фибоначчи, не степени. Он перебрал всё, что знал, и ничего не совпало.
Потом – на излёте ночной вахты, в 03:00 бортового, когда единственным звуком в научном отсеке был гул двигателя, непрерывный, базовый, как пульс корабля, – он попробовал другое. Перевёл интервалы из секунд в единицу, равную периоду сигнала. Каждый интервал – как доля от 14 часов 47 минут 23 секунд.
Двадцать два числа. Дроби.
Он посмотрел на них и увидел.
Это был обратный отсчёт.
Не линейный – логарифмический. Каждый интервал был короче предыдущего в 1.047 раза. Постоянный множитель. Экспоненциальное сжатие. Если экстраполировать последовательность за пределы паттерна – за пределы одного четырнадцатичасового цикла, – она сходилась к нулю. Через определённое время интервалы между импульсами станут бесконечно малыми: импульсы сольются в один непрерывный сигнал. Точка конвергенции.