Эдуард Сероусов – Синаптический разлом (страница 11)

Танака посчитал время до точки конвергенции.

Восемнадцать месяцев. Плюс-минус двенадцать дней.

Восемнадцать месяцев от текущей даты.

Он сидел перед экраном и не двигался. Гул двигателя. Мерцание мониторов. Вкус переработанного кофе – горечь и металл. Ремни кресла на плечах. Перед глазами – число: 18 месяцев. И понимание, тихое, как всё понимание, которое приходило к нему – не вспышкой, а оседанием, как пыль на неподвижную поверхность.

Автоактивация. Через восемнадцать месяцев паттерн схлопнется. Импульсы сольются. Синаптический запрос перестанет ждать ответа – и перейдёт в другой режим. Какой – неизвестно. Но обратный отсчёт означал: у процесса есть финал. Конечная точка. Дедлайн.

Из восемнадцати месяцев пять уже прошли – три до старта, два в полёте. Осталось тринадцать. Из них шесть – перелёт. На месте – семь месяцев. Семь месяцев, чтобы понять, что произойдёт в точке конвергенции, и решить, что с этим делать.

Танака записал результат. Перечитал. Ещё раз перечитал. Потом отправил в двух направлениях: комитету Коалиции на Земле и – по зашифрованному лазерному каналу – на «Хьюбрис». Соренсен должна это знать. Что бы она ни планировала – она должна знать, что часы тикают.

Корабль «Хьюбрис», глубокий космос. День 94.

Симулятор перехватчика «Игла» на борту «Хьюбриса» представлял собой кресло с привязными ремнями, шлем виртуальной реальности и два джойстика, установленные в грузовом отсеке между контейнерами с продовольствием и стеллажом запасных фильтров системы рециркуляции. Кресло было привинчено к переборке, которая пахла консервантом, а ремни – потом, потому что Одэ проводил в симуляторе по четыре часа в день, и стирка на «Хьюбрисе» работала раз в трое суток.

Одэ снял шлем и потёр глаза. Перед глазами ещё плавали зелёные контуры тактического дисплея – призрачные линии, наложенные на реальность: стеллаж, фильтры, серую переборку. После четырёх часов в симуляторе реальный мир выглядел подозрительно неподвижным. В симуляции всё двигалось: цели, снаряды, обломки, звёзды, вращающиеся при маневрировании. Реальность стояла на месте, и глаза не верили.

– Семь из восьми, – сказал голос за его спиной.

Одэ обернулся. Мурти стоял – висел – в проёме люка, держась за верхний край одной рукой. В другой руке – планшет.

– Семь перехватов из восьми целей, – продолжил Мурти. – Среднее время поражения – одиннадцать и шесть десятых секунды. Промах на восьмой цели – отклонение четыре метра. Расход дельта-V – сто сорок семь метров в секунду. Боезапас – девятнадцать снарядов из двадцати четырёх.

– Восьмая цель уклонилась, – сказал Одэ. – Программа подбросила случайный манёвр.

– Случайные манёвры – не случайны. Я их программировал. – Мурти заплыл в отсек и зацепился ногой за поручень рядом с креслом симулятора. – Восьмая цель выполнила торможение перпендикулярно вашей линии атаки. Расход дельта-V цели – двадцать два метра в секунду. Этого достаточно, чтобы уклониться от рейлганного снаряда на дистанции восемьсот метров. Если цель знает, что вы стреляете.

– Она не могла знать. Я стрелял без активного наведения.

– Вы стрелял без активного наведения, но включили маневровые на одну десятую секунды для коррекции прицела. Вспышка маневровых – заметна. На восьмистах метрах – за три секунды до попадания. У пилота-человека – рефлекторное время ноль четыре секунды, плюс секунда на принятие решения, плюс полсекунды на манёвр. Две секунды. Хватает.

Одэ посмотрел на Мурти. Навигатор говорил спокойно, мягко, с привычной точностью, – каждое число на своём месте, каждая пауза – ровно там, где она нужна, чтобы слушатель усвоил предыдущее число перед следующим. Голос – негромкий, с лёгкой мелодикой, которая на «Хьюбрисе» стала узнаваемой: когда Мурти говорил по внутренней связи, его можно было отличить от любого другого голоса с первого слога.

– Вы прилетели сюда не ради моей статистики, – сказал Одэ.

Мурти позволил себе паузу. Не вычислительную – другую.

– Коммодор получила данные с «Тэсиса». От Танаки. Он нашёл в сигнале тайм-код. Обратный отсчёт. Восемнадцать месяцев до того, что он называет «автоактивацией».

Одэ не отвёл взгляда.

– Что это значит?

– Это значит, что объект в облаке Оорта – не маяк. Не пассивный передатчик. Он запускает процесс. Процесс с конечной точкой. Через восемнадцать месяцев – минус пять, которые уже прошли, – объект перейдёт из режима ожидания в режим… неизвестно какой.

– Тринадцать месяцев.

– Тринадцать месяцев. Из них шесть – перелёт. На месте – семь. Если Танака прав.

– А если не прав?

– Если не прав – мы всё равно летим к объекту неизвестного происхождения в пятистах астрономических единицах от ближайшей помощи. Тайм-код не делает ситуацию хуже. Он делает её… определённее.

Одэ расстегнул ремни симулятора и выплыл из кресла. В невесомости – 0.05g «Хьюбриса» при включённом двигателе – его тело двигалось с экономностью, которая не была заученной, а шла откуда-то изнутри, из того места, где пилот и человек были одним и тем же. Он подплыл к иллюминатору грузового отсека – узкая щель в броне, десять на тридцать сантиметров, – и посмотрел наружу.

Звёзды. Те же звёзды, что и вчера. И три месяца назад. И четыре миллиарда лет назад.

– Мурти, – сказал он, не оборачиваясь. – Двадцать три системы. Те, что замолчали. Вы их изучали?

– Я читал сводку разведки. Аналитическая записка Чакраварти. Двадцать три гравиволновых источника с аномальными характеристиками. Пятнадцать – с подтверждённой вторичной эмиссией, прекращённой после предполагаемой активации.

– Пятнадцать из пятнадцати.

– Да.

– А остальные восемь?

– Данных о вторичной эмиссии нет. Это не значит, что её не было, – мы могли не зафиксировать, расстояния огромны. Но подтверждённых – пятнадцать. И пятнадцать из пятнадцати – ноль процентов выживаемости. Или сто процентов – зависит от интерпретации.

Одэ повернулся.

– Вы верите, что они погибли?

Мурти помолчал. Не так, как молчал, рассчитывая – дольше, тяжелее.

– Двадцать три – это не выборка, лейтенант. Это тенденция. Пятнадцать из пятнадцати – это не случайность. Это закономерность. Верю ли я, что они погибли? Я верю в числа. Числа говорят: сто процентов систем, ответивших на запрос, прекратили вторичную эмиссию. Что это значит – смерть, трансценденцию, что-то третье – я не знаю. Но если бы это был рынок, я бы не ставил на «что-то третье».

Одэ смотрел на него.

– Мой дед говорил: когда стоишь на берегу и не знаешь, что в воде – акулы или рыба, – не лезь. Но если ты уже в лодке и берега не видно – лови что есть.

– Мы в лодке, – сказал Мурти.

– Мы в лодке, – подтвердил Одэ. – И берега не будет ещё шесть месяцев.

Корабль «Тэсис». День 127.

– Рей, ты спал сегодня?

Танака поднял голову от терминала. Инна Ярцева стояла в дверном проёме научного отсека – не стояла, конечно, а висела, придерживаясь за притолоку, – и смотрела на него тем взглядом, который он научился узнавать за четыре месяца совместного полёта: профессиональный интерес, замаскированный под дружескую заботу. Или дружеская забота, замаскированная под профессиональный интерес. С Ярцевой он не всегда мог отличить.

– Четыре часа, – сказал он.

– Три часа двадцать минут. Я проверила по журналу доступа к каюте.

Танака посмотрел на неё. Ярцева – сорок один год, русая, с веснушками, которые в невесомости казались ярче, потому что лицо было бледнее обычного, – отвечала на его взгляд спокойно. Она была врачом экспедиции, нейрофизиологом по специальности, и за четыре месяца полёта успела стать для экипажа «Тэсиса» чем-то средним между матерью и инквизитором: лечила простуды и ушибы, следила за психологическим состоянием, раз в неделю проводила «индивидуальные беседы» – обязательные, по протоколу экспедиции, – и вела записи, которые Танака видеть не мог. Он знал, что записи существуют. Он предпочитал не думать, что в них.

– Три двадцать – достаточно, – сказал он и вернулся к экрану.

– Для одной ночи – возможно. Для седьмой подряд – нет.

Он не ответил.

Ярцева заплыла в отсек и зацепилась ногой за петлю у соседнего терминала. Медблок «Тэсиса» находился через коридор – четыре метра, – но она часто приходила в научный отсек. Формально – потому что её оборудование для анализа нейросигналов стояло рядом с гравиволновыми терминалами Танаки (экономия пространства, другого места на корабле не было). Неформально – потому что Танака проводил здесь по шестнадцать часов, и если она хотела за ним наблюдать, ей было проще прийти к нему, чем вызывать к себе.

– Рей.

– Да.

– Посмотри на меня.

Он посмотрел. Не сразу – сначала сохранил данные, потом повернулся. Это была привычка, а не намеренная грубость – он знал, что данные подождут, но руки на клавиатуре жили своей жизнью, и разрыв контакта с экраном стоил ему физического усилия, как будто между пальцами и клавишами была тонкая нить, которую нужно было разорвать.

– Рей, я хочу поговорить не как врач. Как коллега.

– Слушаю.

Ярцева помолчала – подбирая слова так, как она всегда подбирала: осторожно, с пространством для отступления.

– Ты работаешь с этим сигналом восемь лет. Ты бросил ради него всё. Ты нашёл то, чего никто не находил. И теперь ты летишь к объекту, который этот сигнал излучает. Всё это – правда.

– Да.

– И правда в том, что ты не можешь одновременно быть объективным исследователем и человеком, который посвятил жизнь этому открытию. – Она подняла руку, предупреждая возражение. – Подожди. Я не говорю, что ты неправ. Тайм-код – убедительные данные. Простые числа – убедительные данные. Я говорю о другом. Ты ищешь подтверждение, Рей. Каждый анализ, который ты запускаешь, – это поиск подтверждения, что сигнал искусственный. Что контакт возможен. Что твои восемь лет были не напрасны.