Эдуард Сероусов – Синаптический разлом (страница 7)

Она кивнула.

Мурти положил на её стол планшет с расчётом. Не план маршрута «Хьюбриса» – тот был готов и утверждён. Другой расчёт.

– Я проанализировал закупки «Прометея» на Церере, – сказал он. – Объём топлива, массовый бюджет модуля класса «Гермес», окна запуска. Три варианта траектории – агрессивная, оптимальная, консервативная.

Соренсен взяла планшет. Три графика. Три кривые. Три даты прибытия к облаку Оорта.

– Агрессивный вариант: они стартуют через шесть дней, постоянное ускорение ноль-ноль-семь g, без гравитационного манёвра, прямая траектория. Прибытие – на двадцать шесть дней раньше нас.

– Двадцать шесть дней? – Соренсен нахмурилась. – Такое ускорение сожрёт их дельта-V. Оперативного резерва не будет.

– Верно. Им хватит на торможение и стыковку с объектом. Не хватит ни на манёвры, ни на уклонение. Но им и не нужно уклоняться. Они не военные. Они придут первыми, встанут у объекта и скажут: «Мы здесь, мы работаем, попробуйте нас сдвинуть.»

– Оптимальный вариант?

– Старт через двенадцать дней, ноль-ноль-шесть g, манёвр у Юпитера. Прибытие – на двенадцать дней раньше нас. Достаточный резерв для работы на месте.

– Консервативный?

– Старт через двадцать дней, наша скорость, наш маршрут. Прибытие одновременно. Но «Прометей» не летает консервативно. У них нет акционеров, которые ценят осторожность. У них есть акционеры, которые ценят результат.

Соренсен положила планшет на стол. Посмотрела на Мурти.

– Двенадцать дней. Оптимальный вариант.

– Да, коммодор. Двенадцать дней. Они прибудут, встанут у объекта, начнут работу. За двенадцать дней они извлекут образцы, проведут первичный анализ, возможно – попытаются взаимодействовать с «портом», о котором пишет Танака. К нашему прибытию они будут контролировать ближний периметр. Их данные будут монополией. Их позиция – неуязвимой без применения силы.

– А Танака?

Мурти помедлил.

– Коалиция Контакта объявила о формировании исследовательской экспедиции четыре дня назад. Корабль «Тэсис», научная конфигурация. Они не торопятся – у них комитеты, согласования, гражданский экипаж. Ориентировочный старт – через три-четыре недели. Прибытие – примерно одновременно с нами. Плюс-минус неделя.

Соренсен побарабанила пальцами по столу. Один раз. Два. Три.

– Три корабля у объекта, – сказала она. – Мы, «Прометей», Коалиция. Три фракции. Одна цель. Нет юрисдикции. Нет арбитра. Задержка связи с командованием – шесть суток.

– Да.

– «Прометей» будет первым. Они займут позицию. Нам придётся их…

Она не договорила. Мурти ждал. Гул кондиционирования заполнял тишину.

– Мурти, пересчитайте маршрут. Не к объекту. К «Прометею».

Мурти не переспросил. Не уточнил. Он понял.

– Если мы заложим точку встречи не у объекта, а на подлётной траектории «Прометея», мы можем выйти на параллельный курс за двое суток до их торможения. В этот момент они будут уязвимы – торможение с ноль-ноль-шесть g означает, что их двигатель направлен вперёд, задние сенсоры ослеплены выхлопом. Они не увидят нас, пока не остановятся.

– Не для атаки, – сказала Соренсен. Голос был ровным. – Для… присутствия.

Мурти позволил себе тень паузы.

– Потеря дельта-V для изменённого маршрута – один целый три десятых километра в секунду. Оперативный резерв снижается с семи и одной десятой до пяти и восьми десятых. Достаточно для двух полноценных боевых манёвров.

– Считайте.

– Уже. – Он указал на планшет. Третий файл, который Соренсен не открывала. – Маршрут через Нептун, коррекция на четвёртом месяце, точка встречи с «Прометеем» – двое суток до их прибытия к объекту. Мы будем на месте, когда они начнут тормозить. Они увидят нас, когда заглушат двигатель. И тогда мы решим, что дальше.

Соренсен взяла планшет и открыла файл. Траектория. Числа. Даты. Расход топлива, расход боеприпасов (ноль), расход жизнеобеспечения: двести сорок три дня при полном экипаже. Всё сходилось.

– Тогда мы летим не к узлу, – сказала она. – Мы летим к ним.

Мурти кивнул. Одним движением – коротким, точным, без лишнего.

Соренсен выключила планшет. Положила на стол. Посмотрела на стену – голую, серую, без фотографий. Фотография Эрики была в каюте, и каюту она оставит через четыре дня, и фотографию возьмёт с собой, и восемь месяцев будет смотреть на неё каждое утро, и каждое утро думать: стоит ли то, что я делаю, того, что я не увижу, как она вырастет?

Она не знала.

Но двадцать три системы замолчали. И Соренсен не собиралась позволить Солнечной стать двадцать четвёртой.

Глава 3. Контракт

Верфь «Прометея», орбита Цереры. День 21.

Сварочный аппарат плюнул дугой, и искры разлетелись спиралями – в невесомости они не падали, а расходились от точки контакта идеальными золотыми завитками, как семена одуванчика, если бы одуванчики были раскалены до трёх тысяч градусов. Юн Сай проводила их взглядом – полсекунды, не больше, – и вернулась к монитору.

– Лю, шов на двенадцатой переборке. Контроль.

– Шов чистый, – ответил голос в наушнике. – Проникновение полное, пористость ноль-три процента.

– Ноль-три – это выше допуска.

– Допуск – ноль-пять.

– Мой допуск – ноль-два. Перевари.

Пауза. Лю Цзяньго, сварщик первого класса, работал с «Прометеем» семь лет и привык к корпоративным стандартам, которые допускали пористость до полупроцента – достаточно для коммерческих грузовиков, летающих между Церерой и Марсом. Юн работала с «Прометеем» четыре года и знала, что корпоративные стандарты написаны юристами для страховых компаний, а не инженерами для людей, которые будут дышать за этими переборками восемь месяцев.

– Переварю, – сказал Лю. Без раздражения. Он уже привык.

Юн переключила монитор на общую схему. Модуль «Мидас» висел на экране в скелетном виде: каркас, переборки, трубопроводы, кабели – всё прорисовано с точностью до болта. Из четырёхсот шестнадцати позиций сборочного листа двести девяносто одна были зелёными: готово, проверено, принято. Восемьдесят три – жёлтые: в работе. Сорок две – красные: не начаты. Три недели до дедлайна. По штатному графику – шесть. Юн сжала этот график вдвое, и каждый день на верфи начинался с вопроса: что можно сделать параллельно, что – выбросить, а что – переделать так, чтобы оно работало, но весило вдвое меньше.

Она отцепила себя от поручня и поплыла вдоль центрального коридора «Мидаса». Коридор – слишком громкое слово. Труба полтора метра в диаметре, стены – голый композит, ещё без внутренней обшивки. Через прозрачные панели технических люков видны кабельные жгуты и трубки жизнеобеспечения – артерии и вены корабля, обнажённые, как на анатомическом макете. Запах стоял плотный, материальный: горелый металл от сварки, химическая сладость свежего полимера, озон от работающих электросистем и под всем этим – едва уловимый, но неистребимый запах машинного масла, который на верфях «Прометея» впитывался в скафандры, в кожу, в волосы и не выветривался неделями.

Юн любила этот запах. Не сентиментально – практически. Он означал работу. Означал, что вещи собираются, стыкуются, приваривыются, проверяются. Означал, что из разрозненных деталей – титановых листов, пучков кабелей, блоков электроники в антистатических пакетах – рождается нечто, способное нести людей через пустоту. Это было лучше, чем думать о том, зачем.

Она проплыла мимо энергетического отсека – реактор ещё не установлен, вместо него зияла монтажная ниша с торчащими разъёмами, – мимо жилого модуля – четыре каюты по два квадратных метра каждая, «каюта» означало «мешок для сна с привинченным контейнером для личных вещей», – и вышла в носовой шлюз.

Здесь, за открытым внешним люком, висела Церера.

Серый шар, изъеденный шахтами, как яблоко – червями. С орбиты в двести километров были видны только крупнейшие: Комплекс-7, уходящий в кору на шесть километров, – чёрный провал с россыпью огней по стенкам, как звёзды наоборот, внутрь; Линейный карьер на экваторе – полоса содранной поверхности длиной в сто двадцать километров, белёсая от обнажённого водяного льда. «Прометей» добывал здесь всё: воду, металлы, силикаты, гелий-3 из поверхностного реголита. Церера была главной ресурсной базой Пояса, и «Прометей» контролировал шестьдесят процентов добычи, и верфь на орбите – кольцо из двенадцати сборочных доков – работала круглосуточно, и «Мидас» был не единственным кораблём, который строился прямо сейчас, но был единственным, который собирали в три смены без выходных.

Юн посмотрела на Цереру, на россыпь огней в Комплексе-7, на белый шрам Линейного карьера. Потом оттолкнулась от края люка и поплыла обратно внутрь. Работа не ждала.

Контракт она подписала одиннадцать дней назад.

Не здесь, на верфи, а на Церере, в офисе регионального директора «Прометея» – комнате, которая выглядела как все корпоративные офисы «Прометея» в Поясе: белый пластик стен, синяя подсветка по периметру, минимум мебели, максимум экранов. Региональный директор – женщина по имени Тамара Грасс, пятьдесят два года, лицо, обработанное дерматологами до состояния гладкой маски, – говорила ровно, без пауз, без интонаций, словно зачитывала текст с невидимого суфлёра.

– Условия стандартные для экспедиции повышенного класса риска. Базовая компенсация – тройной оклад за время выполнения. Бонус за результат: в случае успешного извлечения и доставки технологических образцов неземного происхождения – единовременная выплата, эквивалентная пяти годовым окладам. Медицинский пакет: полное покрытие для сотрудника и одного родственника первой линии. Срок покрытия – десять лет с момента подписания, независимо от результата экспедиции.