Эдуард Сероусов – Сигнатура молчания (страница 6)

Он переформулировал задачу. Если фронт движется со скоростью много меньше световой – скажем, несколько сотен километров в секунду, что физически разумно для крупномасштабного астрофизического процесса, – то 8 000 световых лет он должен был преодолевать несколько миллионов лет. Но у него не было данных на миллионы лет назад. У него были данные максимум на сорок пять лет назад – с момента создания IPTA – и только для объектов, которые уже находились в стадии активного изменения в этот период.

Правильный вопрос был другим: не «как быстро движется фронт», а «где именно находится фронт сейчас, и куда он движется».

Он вернулся к карте галактических координат и нанёс на неё не только десять объектов из кластера, но и все остальные пульсары IPTA в том же секторе неба – те, что не имели флага нестандартной сигнатуры. Получилась картина: плотная область «нормальных» пульсаров, и внутри неё – или, точнее, на одной стороне её – область из десяти «изменённых» объектов.

Граница между ними была не линией, а зоной – размытой, с несколькими объектами, паттерны которых находились в промежуточном состоянии: уже не вполне «нормальные», но ещё не ставшие «другими». Штерн обозначил эту зону на карте.

Потом посмотрел на получившуюся фигуру.

Форма была неправильной, вытянутой – не сфера и не конус, а нечто вроде неровной линзы, ориентированной вдоль плоскости галактического диска. Это было ожидаемо: крупномасштабные структуры в галактике распределены неравномерно, и любой процесс, распространяющийся сквозь них, будет анизотропным.

Он начертил через центр зоны ось симметрии – приблизительную, на глаз. Продлил её в обе стороны.

В одну сторону ось уходила вглубь рукава Стрельца – туда, где не было данных IPTA, потому что телескопы в этом направлении видели плохо из-за поглощения в плоскости диска.

В другую сторону ось указывала на координаты, которые Штерн знал без таблицы. Он смотрел на них достаточно часто за последние несколько лет, чтобы запомнить в числах.

Ось, продлённая из центра «мёртвой зоны», проходила примерно в двух килопарсеках от Солнечной системы. При существующей неопределённости в форме зоны и в её центре – значительно ближе, в пределах неопределённости – вектор мог проходить непосредственно через Солнечную систему.

Штерн положил карандаш.

Он сидел неподвижно около четырёх минут. Это было ненормально долго для человека, у которого обычно руки двигались быстрее мыслей – что-то записывали, листали, переключали окна на экране. Он осознал это только ретроспективно, когда наконец взял карандаш обратно и увидел, что позиция кресла не изменилась.

Написал: Вектор движения зоны. При продлении в прошлое:

Начал расчёт. Если зона движется с разумной астрофизической скоростью – сотни километров в секунду, – то её нынешнее положение соответствует источнику, начавшему расширяться несколько тысяч лет назад в глубине рукава Стрельца. Откуда именно – без дополнительных данных не определить точно. Но направление распространения – примерно постоянное, с небольшим отклонением в зависимости от модели скорости.

Он пробовал разные скорости. 200 км/с – слишком медленно, зона начала бы расширяться раньше, чем возникли нейтронные звёзды в этой части галактики. Нет, это неправильный аргумент: скорость расширения – не скорость движения физического объекта, а скорость распространения процесса – как огонь, как эпидемия, как сигнал. 500 км/с, 1000 км/с – разные результаты по времени начала, но вектор оставался примерно одним и тем же.

Он попробовал обратную задачу: зафиксировать вектор и оценить скорость, при которой паттерн трансформаций согласуется с наблюдаемыми датами. Получил диапазон: приблизительно 400–800 км/с, при неопределённости в исходных данных. Это соответствовало нескольким тысячам лет от начала расширения.

На карте он провёл стрелку – от центра зоны в направлении Солнечной системы, с пунктирным продолжением за её пределы в обе стороны. Стрелка была приблизительной. Но она указывала примерно туда, куда указывала.

Потом написал под расчётом: Если зона движется с постоянным вектором и постоянной скоростью – она достигнет окрестностей Солнечной системы примерно через…

Он посмотрел на расчёт. Переспросил себя. Проверил масштаб карты.

…несколько тысяч световых лет ещё предстоит пройти. При скорости 400–800 км/с – тысячи лет. Но счётчик говорит 200 лет.

Противоречие. Он написал его явно: Счётчик: ~200 лет. Физическая экстраполяция: тысячи лет. Почему разница?

Вопрос остался без ответа – не потому что ответа не было, а потому что у него не было инструментов, чтобы его найти. Это была теория, и теорию должен был делать кто-то другой.

В 8:47 утра следующего дня кто-то постучал в дверь лаборатории.

Штерн не ждал никого. Аспирантка обычно приходила без стука – просто открывала дверь и просовывала голову. Коллеги с кафедры стучали, но звонили заранее. Он посмотрел на дверь, потом на часы: без четверти девять утра, время достаточно официальное, чтобы стук не был хамством.

– Войдите, – сказал он, не поднимаясь.

Дверь открылась.

Человек, который вошёл, был примерно одного роста с Якобом, но тяжелее – не полный, а плотный, с тем специфическим видом, который возникает у людей, много лет занимавшихся физической подготовкой, а потом перешедших к профессии, требующей часами сидеть в переговорных комнатах. Лет шестьдесят. Серый костюм, хорошо подогнанный, без галстука. В руках – папка с распечатками, не портфель.

– Профессор Штерн. – Не вопрос, констатация. – Сол Бен-Давид. Извините за ранний визит.

Он не добавил, откуда он, – что само по себе было информацией. Люди, которые не говорят сразу, откуда они, либо думают, что вы знаете, либо думают, что вам не нужно знать, – и оба варианта говорят об одном и том же.

Штерн убрал с соседнего стула стопку распечаток. Указал на стул.

– Присаживайтесь. Откуда вы?

– Министерство обороны. – Бен-Давид сел, папку положил на колени. – Отдел специальных оценок. Мы занимаемся анализом потенциально релевантных сигналов из внешних источников.

– Пульсарных?

– В том числе. – Он открыл папку, достал несколько листов, положил их на стол перед Штерном, не переворачивая. – Мне нужно, чтобы вы объяснили мне вот это.

Штерн взял верхний лист.

Это была распечатка временно́го ряда. PSR J0437-4715. Штерн знал этот объект хорошо – один из лучших миллисекундных пульсаров для таймингового анализа, 156 парсек, прекрасная статистика. На распечатке была выделена секция примерно с 2019 по 2024 год, и внутри этой секции – маркером, красным – несколько участков с аномальными значениями. Не грубыми аномалиями, не явными выбросами. Тонкие, методичные отклонения от ожидаемого паттерна.

Те самые отклонения, которые Штерн сам видел в данных. Которые он отметил, когда строил «грамматику».

– Откуда у вас это? – спросил он. Голос получился ровным, без лишнего.

– Мы ведём собственный мониторинг данных IPTA. – Бен-Давид сложил руки на папке. – Не в том объёме, что вы, – нас интересует в первую очередь влияние на навигационные системы. Пульсарный тайминг используется как эталон для верификации ряда спутниковых решений, и любые систематические отклонения в опорных объектах представляют для нас практический интерес.

– Понятно. – Штерн перевернул второй лист. Тот же объект, другой период. Третий лист – другой пульсар, PSR J1909-3744. Те же маркеры. – Когда вы это заметили?

– Девять месяцев назад. – Бен-Давид произнёс это спокойно, как дату встречи. – Сначала на J0437, потом на нескольких других объектах из опорного списка. Мы провели внутренний анализ, не нашли инструментального объяснения, запросили технический комментарий у двух экспертов из IPTA. Оба сказали, что, вероятно, шум. Мы не были уверены.

Штерн отложил распечатки. Смотрел на них несколько секунд, не говоря ничего. Потом поднял взгляд.

– Почему вы пришли ко мне?

– Потому что три недели назад вы расширили выборку, добавили нестандартные объекты из каталога и начали работать со значительно большим объёмом вычислений, чем обычно. – Бен-Давид произнёс это без интонации, как факт. – Это видно по нагрузке на серверы IPTA, к которым у вас есть доступ. Характер нагрузки специфический.

Это было неожиданно – не само по себе, в общем-то можно было догадаться, что существуют системы мониторинга инфраструктуры, – а своей конкретностью. Он знал, что Штерн делал в лаборатории последние недели. Не что именно – но что-то.

– И вы решили, что я нашёл то, что вы не смогли объяснить.

– Я решил, что вы работаете над чем-то, что может иметь отношение к тому, что мы не смогли объяснить. – Небольшая пауза. – Это разные вещи, профессор.

Штерн почти улыбнулся. Почти.

– Хорошо, – сказал он. – Что именно вы хотите знать?

– Что это. – Бен-Давид указал на распечатки – жест сдержанный, почти формальный. – Просто объяснение. Я не прошу ни о чём другом.

Штерн думал около пяти секунд – не о том, что сказать, а о том, сколько сказать. Это были разные задачи. Первая была простой: он мог сформулировать суть в трёх предложениях. Вторая была сложнее: он ещё не знал, каковы последствия этих трёх предложений, произнесённых вслух, для человека с папкой в руках, который пришёл в его лабораторию в девять утра без предупреждения и сказал «девять месяцев назад» тоном, каким говорят о чём-то, что уже учтено в плане действий.