Эдуард Сероусов – Сигнатура молчания (страница 8)

– Теоретик по нейтронным звёздам. Кто-то, кто может предложить физический механизм – или исключить все физические механизмы и оставить нас с единственным оставшимся. Мне нужна теория, а не только статистика.

– Чэнь, – сказала Васкес немедленно. Даже не секунды паузы.

– Я думал о нём.

– Он лучший теоретик в этой области, которого я знаю. Пекинский институт. – Она уже смотрела не в камеру, явно что-то набирала. – Его статья о топологических состояниях в сверхтекучем нейтронном веществе – она вышла в прошлом году, ты её читал?

– Читал. – Штерн читал её в феврале. Она была хорошей, но он не знал тогда, что она будет иметь значение.

– Он будет нужен. – Васкес оторвалась от клавиатуры и снова посмотрела в камеру – прямо, как в начале разговора. – Но сначала мне нужно сказать тебе кое-что, и я хочу, чтобы ты это услышал без защитной реакции.

– Я внимательно слушаю.

– Если это то, что я думаю, – она говорила медленнее, чем обычно, явно взвешивая слова, – то у нас есть около двухсот лет, чтобы что-то сделать. И первое, что нам нужно сделать, это ответить. Не через год. Не после того, как мы всё поймём. Ответить сейчас, пока ещё есть время.

Штерн подождал несколько секунд – убедился, что она закончила.

– Ответить чем? – спросил он.

– Сигналом. Через SKA. Через FAST. У нас есть инфраструктура, и она уже смотрит в нужном направлении. Направленный широкополосный импульс с базовой математической структурой – простые числа, геометрические соотношения, что угодно, что говорит «здесь есть разум». – Васкес говорила быстро, как человек, который давно думал об этом и только сейчас получил повод произнести вслух. – Если они считают, если они ждут ответа—

– Если они ждут ответа, то ответ уже изменит то, что они считают, – сказал Штерн.

Васкес остановилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что мы не знаем, что является ответом в рамках той «грамматики», которую они используют. Мы не знаем, как они интерпретируют сигнал от нас. Мы не знаем, что они слышат, когда мы говорим. – Штерн говорил ровно, без ускорения. – Прежде чем отвечать, нужно понять, что именно мы отвечаем и что наш ответ изменит.

– Яков. У нас двести лет. Не тысяча.

– Знаю.

– Двести лет – это три поколения. Это не вечность. Это не «у нас есть время разобраться и потом решить».

– Я знаю, – повторил он. – Я также знаю, что ответный сигнал, посланный без понимания системы, в которую мы его посылаем, может сделать что-то, чего мы не ожидаем. Мы не понимаем механизм. Мы не понимаем, что именно трансформируется в мёртвой зоне. Мы не понимаем, как она движется. До тех пор, пока мы не понимаем этого, – он остановился, выбирая формулировку, – ответный сигнал – это действие в системе, последствий которого мы не можем оценить.

Васкес смотрела на него молча несколько секунд.

– Молчание тоже является действием, – сказала она наконец. – С теми же нераскрытыми последствиями.

Это было точно. Штерн не стал возражать.

– Да, – сказал он. – Поэтому сначала нам нужен Чэнь.

Пауза была достаточно длинной, чтобы за окном лаборатории успела переехать машина на парковке – Штерн не видел этого, просто краем сознания зафиксировал звук мотора.

– Хорошо, – сказала Васкес. Не с удовольствием, но без сопротивления. – Чэнь. Я с ним разговаривала на конференции в Сингапуре в марте, у нас есть контакт. Хочешь, чтобы я связалась с ним первой, или ты сам?

– Ты знакома с ним лично, – сказал Штерн. – Лучше ты.

– Договорились. Но я хочу, чтобы мы все трое говорили вместе, прежде чем он получит полные данные. Я хочу видеть, как он реагирует.

Штерн оценил это. Васкес думала уже не как учёный, получивший интересную задачу, – она думала как человек, выстраивающий команду. Это было продуктивно и одновременно означало, что она уже переместилась в режим, где её не останавливала неопределённость интерпретации.

– Хорошо, – сказал он.

– Яков. – В её голосе появилась другая интонация – чуть тише, чуть конкретнее. – Ты сказал, что тебе нужна консультация по вопросу, выходящему за пределы твоей компетенции. Это не звучит как человек, который просто нашёл странный паттерн в данных.

– Нет, – согласился он.

– Ты уже знаешь, что это.

– Я знаю, что это не инструментальный артефакт и не известный физический механизм. – Он сделал паузу – не для эффекта, просто потому что следующее предложение требовало точной формулировки. – Я знаю, что убывающая последовательность является счётчиком с горизонтом около двухсот лет и что в рукаве Стрельца есть область, где пульсары меняют сигнатуру систематически, с движущейся границей, вектор которой указывает примерно в нашу сторону. Это всё, что я знаю.

– Это достаточно много.

– Это достаточно мало, чтобы не делать выводов.

Васкес смотрела на него – Штерн мог видеть, что она думает о чём-то другом в этот момент, о чём-то параллельном разговору. У неё было такое выражение – он не знал её достаточно хорошо, чтобы называть это привычкой, но увидел его дважды за время разговора: когда что-то в её голове двигалось быстрее, чем позволял текущий обмен репликами.

– Есть ещё одна вещь, – сказал Штерн. – Я должен тебе сказать.

– Что?

– Три дня назад ко мне пришёл человек из министерства обороны. – Штерн говорил ровно, без паузы. – Директор отдела специальных оценок. Сол Бен-Давид. Он пришёл с распечатками аномалий в нескольких опорных пульсарах. Они ведут независимый мониторинг данных IPTA для целей навигационной верификации. Они заметили аномалию девять месяцев назад. Они не поняли, что это такое.

Васкес не говорила ничего – секунду, две. Штерн видел, что она обрабатывает.

– Он знает, что ты нашёл? – спросила она.

– Он знает, что я работаю над чем-то. Он знает про горизонт – я сказал ему «около двухсот лет». Он знает про кластер в рукаве Стрельца.

– Ты ему сказал?

– Он пришёл с распечатками. Он уже смотрел на те же данные. Скрывать то, что он мог увидеть сам, не имело смысла.

– Яков. – В её голосе появилась та конкретность, которой не было в начале разговора – острая, без лишнего. – Это означает, что у нас меньше времени, чем ты думал.

– У нас никогда не было времени, – сказал он. – Я просто не знал об этом.

Пауза.

– Это меняет очерёдность, – сказала Васкес, и теперь она говорила быстрее – не взволнованно, а с тем ускорением, которое возникает, когда человек переходит от анализа к плану. – Если военная разведка уже смотрит на эти данные, у нас нет нескольких месяцев, чтобы спокойно строить теорию. Нам нужно опубликовать раньше, чем они решат засекретить.

– Публикация без завершённой интерпретации – это паника.

– Публикация без завершённой интерпретации – это контроль над нарративом, – возразила она. – Если это выйдет через военные каналы, никто не будет знать, что это такое на самом деле. Если это выйдет через нас – через IPTA, через рецензируемый журнал, – у людей будет хоть какой-то контекст.

Штерн думал. Это было не лишённым логики – он сам понимал то же самое в другой формулировке. Но между «понимать логику аргумента» и «быть с ним согласным» лежало расстояние, которое он не мог пройти быстро.

– Сначала Чэнь, – сказал он. – Потом мы решаем, что делать дальше.

– Хорошо. – Она снова смотрела прямо в камеру. – Но я хочу, чтобы ты понял: я не буду ждать вечно.

– Я не прошу вечно. Я прошу сколько нужно.

– Это разные вещи.

– Знаю.

Что-то в её лице изменилось – не смягчилось, но сдвинулось. Она кивнула один раз – небольшой, быстрый кивок, который мог означать согласие или просто конец этого участка разговора.

– Я свяжусь с Чэнем сегодня, – сказала она. – Дам тебе знать.

– Хорошо.

– Яков.

Он ждал.

– Это настоящее, – сказала она. Тихо – без восклицательного знака, который мог бы быть, без интонации открытия. Просто констатация, как будто она говорила это сама себе и он случайно услышал. – Ты сам знаешь, что настоящее.

Штерн смотрел на экран несколько секунд после того, как соединение оборвалось. Потом закрыл интерфейс защищённого канала.

Он сидел у стола в тишине, которая была не тишиной после разговора, а тишиной после того, как принято решение, которое нельзя отменить. Звонок Васкес был таким решением. Не потому что он рассказал ей что-то секретное – информация сама по себе не была тайной, она была просто ненайденной. Но теперь она была найденной для второго человека, и второй человек уже смотрел на неё так, как Штерн не смотрел: с готовностью действовать.

Он думал о том, что сказала Васкес. О SKA, о ответном сигнале, о контроле над нарративом. Он думал о Бен-Давиде с его распечатками и его «девять месяцев назад». Он думал о двух параллельных силах, которые теперь знали достаточно, чтобы начать двигаться в разных направлениях, и о том, что он находился между ними и пока ещё не знал, как именно это устроено.