Эдуард Сероусов – Сигнал Сирены (страница 20)

Маркус положил планшет на стол. Встал, подошёл к ней. Сел рядом – близко, но не касаясь.

– Я думаю, что ты умная женщина. Умнее меня. И если ты рисуешь спирали – у тебя есть причина.

– Какая?

– Не знаю. Надеюсь, ты расскажешь.

Лин смотрела на него долго. Потом отвернулась к окну.

– Я пытаюсь понять, – сказала она тихо. – Понять, что со мной происходит.

– И что с тобой происходит?

– Не знаю.

Молчание. За окном город мерцал огнями – далёкий, безразличный.

– Ты боишься? – спросил он.

– Да. А ты?

Маркус думал о записи. Об улыбке. О том, что должен был сделать и не сделал.

– Да, – сказал он. – Боюсь.

Она взяла его руку. Её пальцы были холодными – она всегда мёрзла, даже дома.

– Мы справимся, – сказала она.

Он не знал, верит ли ей. Не знал, верит ли себе.

Но он сжал её руку в ответ.

Ночью ему снился Санаторий.

Это был не первый раз – кошмары преследовали его с 2144 года, возвращаясь снова и снова, как волны прилива. Иногда он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, не помня, что видел. Иногда помнил всё до мельчайших деталей.

Сегодня он помнил.

Санаторий Прометея, 2144 год. Три года назад.

Инспекция была плановой – одна из многих, которые Маркус проводил каждый квартал. Проверка условий содержания, состояния систем безопасности, соблюдения протоколов. Рутинная работа, которая не требовала мыслей.

Санаторий располагался в бывшем военном бункере, глубоко в Швейцарских Альпах. Снаружи – только вход в скале и несколько антенн. Внутри – километры коридоров, сотни комнат, жизнь, которая не видела солнца годами.

Маркус шёл по коридору жилого блока, сопровождаемый доктором Грантом – тем самым, который теперь был его заместителем по медицинской службе. Грант рассказывал о статистике: сколько обитателей, какова динамика состояний, есть ли изменения.

– Стабильно, – говорил Грант. – Все стабильны. Никаких прорывов, никаких срывов. Они… счастливы.

Он произнёс это слово так, как произносят диагноз. С профессиональной отстранённостью, за которой скрывалось что-то другое.

– Можно увидеть? – спросил Маркус.

– Конечно. Комната семнадцать?

– Почему семнадцать?

Грант пожал плечами.

– Доктор Ковач. Один из самых стабильных. Тринадцать лет здесь, никаких инцидентов. Если хотите видеть, как они живут – он хороший пример.

Они прошли по коридору к двери с номером 17. Грант набрал код на панели, и дверь открылась.

Комната была… уютной. Это было первое, что отметил Маркус. Не камера, не палата – именно комната. Кровать с цветным покрывалом, стол с книгами, кресло у окна. Окно было голографическим – за ним виднелись альпийские луга, залитые солнцем, хотя на самом деле за стеной был только камень.

Доктор Ковач сидел за столом, что-то писал. Пожилой мужчина, лет семидесяти на вид, с седыми волосами и морщинистым лицом. Он поднял голову, когда они вошли, и улыбнулся.

Улыбка была… странной. Не неприятной – наоборот, тёплой, искренней. Но в ней было что-то неправильное. Что-то, что заставляло Маркуса хотеть отвернуться.

– Посетители, – сказал Ковач. – Как приятно. Я люблю посетителей.

– Доктор Ковач, это директор Вернер, – представил Грант. – Он проводит инспекцию.

– Инспекцию. Да-да, конечно. Пожалуйста, смотрите. У меня нечего скрывать.

Он встал, отошёл от стола, приглашая их войти глубже. Маркус сделал шаг – и увидел стену.

Спираль.

Она была огромной – от пола до потолка, занимая всю стену за кроватью. Нарисована чем-то тёмным – углём? – идеально ровные линии, закручивающиеся к центру. Семь витков. Математически точная геометрия.

Маркус замер.

Он не должен был смотреть. Он знал – знал – что визуальные представления паттерна тоже опасны. Не так, как оригинал, но всё же. Протокол требовал отвернуться, выйти из комнаты, сообщить о нарушении.

Он смотрел.

Спираль была… красивой. Это было единственное слово, которое приходило в голову. Красивой, как закат. Как музыка. Как что-то, что ты искал всю жизнь, не зная, что ищешь.

Он смотрел секунду. Может быть, две.

Потом отвернулся.

– Откуда у него уголь? – спросил он Гранта. Голос звучал нормально. Почти нормально.

– Мы… не знаем. Проведём расследование.

– Проведите.

Он вышел из комнаты. Вышел из блока. Вышел из Санатория, поднялся на поверхность, вдохнул холодный горный воздух.

Его руки дрожали.

Он никому не сказал.

Настоящее время.

Маркус проснулся с именем на губах.

Ковач.

Он лежал в темноте, чувствуя тепло Лин рядом. Она спала – её дыхание было ровным, глубоким. Она не знала, что ему снилось. Не знала о спирали в комнате 17.

Она не знала, что он тоже смотрел.

Три года прошло с той инспекции. Три года он ждал признаков – спиралей на полях, навязчивых мыслей, невозможности остановиться. Ничего не было. Он оставался собой: контролируемым, рациональным, эффективным.

Но иногда – редко, раз в несколько месяцев – он просыпался ночью и рисовал.

Не осознанно. Не намеренно. Он находил рисунки утром: на блокноте у кровати, на полях документов, на салфетках в кармане. Спирали. Кривые, неровные – как у Лин. Не идеальные.

Он говорил себе, что это ничего не значит. Что контакт был минимальным – секунда или две, вторичное изображение, а не оригинал. Что он бы заметил, если бы что-то было не так.

Но он не был уверен.

Никто не мог быть уверен.

В этом и был ужас. Не в том, что ты заражён. В том, что ты не можешь знать.