Эдуард Сероусов – Сигнал Сирены (страница 19)
Они предусмотрели это. Конечно, предусмотрели – шестьдесят лет работы с Сигналом научили их, что угроза может прийти откуда угодно. От коллеги. От друга. От жены.
Маркус должен был написать рапорт. Должен был вызвать Лин на освидетельствование. Должен был наблюдать, как её уводят в Санаторий – тот самый Санаторий, где люди улыбаются и рисуют спирали, и ждут «следующей части», и никогда не возвращаются.
Он не мог.
Это было слабостью. Он знал. Предательством долга, нарушением присяги, всем тем, против чего он боролся двадцать лет. Но когда он думал о Лин в белой комнате Санатория, с улыбкой на лице и спиралями на стенах…
Он не мог.
Маркус встал, прошёлся по кабинету. Три шага в одну сторону, три в другую. Стены давили – они всегда давили, но сегодня особенно. Он чувствовал себя в ловушке, в клетке, которую построил сам.
Он думал о вариантах.
Первый: написать рапорт. Лин изолируют. Проведут обследование. Если она заражена – Санаторий. Если нет – вернётся к работе. Чистое решение, по протоколу, без сантиментов.
Но что если обследование покажет заражение, когда его нет? Что если тесты ошибутся? Маркус видел такие случаи – редкие, но реальные. Люди, которые оказывались в Санатории по ошибке. Люди, которые проводили там годы, прежде чем кто-то замечал, что они не рисуют спирали и не улыбаются.
Второй вариант: не писать рапорт. Наблюдать самому. Если Лин заражена – он увидит признаки. Спирали на полях. Навязчивые мысли. Невозможность остановиться. Тогда он напишет рапорт – с доказательствами, с уверенностью.
Но это было нарушением протокола. Если кто-то узнает – а кто-то узнает, рано или поздно – его карьера закончится. Хуже: его посадят. За укрывательство, за халатность, за всё, что они придумают.
И ещё хуже: что если он пропустит момент? Что если Лин заразит кого-то ещё, пока он «наблюдает»? Что если она получит доступ к данным, которые не должна видеть?
Третий вариант…
Маркус остановился у стены, упёрся в неё лбом. Бетон был холодным, шершавым. Реальным.
Третьего варианта не было.
Был только выбор: долг или любовь. Протокол или жена. Человечество или Лин.
Он думал о том, как она смотрела на него вчера вечером. «Если бы ты знал, что я заражена… что бы ты сделал?» Он ответил честно: «Я бы сделал то, что должен». Она кивнула, приняла ответ.
Она знала. Она знала, что он выберет долг. Она приняла это.
Почему он не мог принять?
Он ушёл с работы в семь вечера – раньше обычного. Сказал секретарю, что плохо себя чувствует. Это была почти правда: его голова раскалывалась, глаза болели, во рту был привкус металла – как бывает, когда слишком долго не ешь и слишком много думаешь.
Он поехал домой.
Женева за окном машины была красивой – золотой закат над озером, горы в вечерней дымке, огни, зажигающиеся в окнах. Обычный вечер обычного города. Люди шли по улицам, сидели в кафе, смеялись. Они не знали о Сигнале. Не знали о том, что где-то в космосе семнадцать мёртвых цивилизаций построили передатчики и замолчали навсегда.
Они были счастливы в своём незнании.
Маркус им завидовал.
Он припарковал машину в подземном гараже, поднялся на лифте. Сорок семь этажей – двадцать секунд, чтобы решить, что он скажет Лин. Что он сделает. Как будет смотреть ей в глаза, зная то, что знает.
Он не решил.
Дверь квартиры открылась бесшумно. Внутри пахло едой – чем-то пряным, острым. Лин готовила. Она редко готовила; обычно он или они вместе. Это было… странно? Или нормально? Он не мог понять.
Он снял обувь, прошёл на кухню.
Лин стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. На ней был домашний халат – синий, с вышивкой на рукавах, подарок на годовщину свадьбы. Её волосы были собраны в хвост, открывая шею – тонкую, бледную, уязвимую.
Она обернулась, когда он вошёл.
– Привет, – сказала она. – Рано сегодня.
– Плохо себя чувствовал.
– Что-то серьёзное?
– Нет. Просто устал.
Она кивнула, вернулась к готовке. Её движения были плавными, спокойными. Ничего необычного. Никаких признаков.
Маркус сел за стол, наблюдая.
Он смотрел на её руки – как она держит лопатку, как поворачивает запястье, как пальцы касаются крышки. Обычные руки, обычные движения. Ничего похожего на спираль.
Он смотрел на её лицо – когда она повернулась, чтобы достать тарелки. Обычное лицо, усталое, чуть осунувшееся. Никакой улыбки. Никакого того выражения, которое он видел на записи.
Может быть, он ошибся. Может быть, улыбка на записи была просто… облегчением. Она испугалась, потом поняла, что всё в порядке, и улыбнулась. Нормальная реакция.
Или нет.
– О чём думаешь? – спросила Лин, ставя перед ним тарелку.
– О работе.
– Что-то случилось?
– Нет. Рутина.
Он врал. Она врала. Они оба врали, и оба знали это, и никто не говорил правду.
Это была их жизнь теперь.
После ужина он сидел в гостиной, делая вид, что читает отчёты на планшете. На самом деле он смотрел на Лин.
Она была на диване у окна, с блокнотом на коленях. Она что-то писала – или рисовала? – склонившись над страницей. Её лицо было сосредоточенным, брови чуть сдвинуты. Обычная поза для работы.
Он видел стопку бумаг на столе рядом с ней. Листы со спиралями – он заметил их краем глаза, когда проходил мимо. Не идеальные спирали, как у заражённых в Санатории. Кривые, неровные, человеческие.
Это было хорошо или плохо?
Он не знал.
– Лин.
Она подняла голову.
– Да?
– Можно спросить?
Она закрыла блокнот – быстро, как будто прятала что-то. Или ему показалось?
– Конечно.
– Что ты рисуешь?
Пауза. Слишком длинная.
– Просто… геометрические фигуры. Помогает думать.
– Спирали?
Она посмотрела на него – прямо, внимательно. Её глаза были тёмными в вечернем свете, непроницаемыми.
– Ты видел.
– Видел.
– И что ты думаешь?