Эдуард Сероусов – Сигнал Сирены (страница 18)

– Что это? Что там написано?

Мать протянула табличку. Лин взяла её – глина была тёплой, живой, как будто внутри билось сердце.

Она посмотрела на знаки.

И увидела спираль.

Лин проснулась в темноте.

Часы показывали 03:17 – точное время сбоя. Совпадение или что-то другое? Она не знала.

Она лежала в постели, смотрела в потолок и думала о сне. О матери, которая «всегда знала». О табличке со спиралью. О словах, которые она искала всю жизнь.

«Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем».

Небо заговорило.

Ответ был спиралью.

И «зачем» – вопрос, который задавала мать, который задавала Лин, который задавало каждое разумное существо – этот вопрос был частью ловушки. Приманкой. Крючком, на который ловятся все, кто достаточно любопытен.

Или это была правда.

Лин не знала.

Она посмотрела на свои руки – бледные в темноте, едва различимые. Руки, которые рисовали спирали без её ведома. Руки, которые не слушались, когда она пыталась рисовать сознательно.

Что-то внутри неё уже знало форму. Что-то внутри уже видело ответ.

Но это «что-то» не было ею. Или было? Где граница между «я» и «не-я»? Между собственным желанием и навязанным? Между пониманием и заражением?

Она не знала.

И, лёжа в темноте в 03:17, она поняла, что не узнает никогда.

Некоторые вопросы не имеют ответов.

Или ответы на них – хуже незнания.

Глава 6: Подозрения

Записи камер наблюдения хранились на отдельном сервере – изолированном от основной сети, защищённом тремя уровнями шифрования. Доступ имели только руководители служб безопасности и директор. Маркус был одним из семи человек на планете, кто мог открыть эти файлы.

Он сидел в своём кабинете, глядя на экран с запросом авторизации. Курсор мигал в поле пароля – ровно, безразлично, как метроном.

Он не вводил пароль.

Уже двадцать минут он сидел так – рука на клавиатуре, глаза на экране, разум в другом месте. Он думал о Лин. О том, как она стояла у окна сегодня утром, глядя на небо. О том, как она сказала «просто устала», когда он спросил, всё ли в порядке.

Он думал о логах сектора 7-Альфа.

Лин Чжоу. Единственный человек в зале в момент сбоя. 03:17:42. Семьсот миллисекунд.

Камеры покажут, что она делала в этот момент. Смотрела на экран или отвернулась. Видела паттерн или нет. Заражена или чиста.

Маркус не хотел знать.

Это было непрофессионально. Это было трусливо. Это было именно тем, чего он не мог себе позволить – глава карантинной службы, который боится узнать правду о собственной жене.

Но он боялся.

Он ввёл пароль.

Система загрузилась медленно – защитные протоколы проверяли его биометрию, сверяли время доступа, регистрировали запрос в журнале. Всё, что он делал с этими файлами, будет записано. Если кто-то захочет проверить – а кто-то захочет, рано или поздно – они увидят, что глава карантинной службы просматривал записи сектора 7-Альфа в день после сбоя.

Это было нормально. Это была его работа.

Так он себе говорил.

Экран заполнился списком файлов: камеры 7А-01 по 7А-16, временной диапазон от 00:00 до 06:00 текущей даты. Маркус выбрал камеру 7А-09 – она была направлена на рабочую станцию Лин – и установил время на 03:17:00.

Запись началась.

Сектор 7-Альфа выглядел так, как всегда: белые стены, ряды станций, мерцание экранов в полумраке. Ночное освещение было приглушённым – достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно. Маркус знал это место. Он инспектировал его дважды в год, проверяя протоколы безопасности.

Он никогда не думал, что будет искать здесь свою жену.

Лин сидела за станцией, спиной к камере. Её плечи были напряжены – он узнал эту позу. Она всегда так сидела, когда погружалась в работу: чуть подавшись вперёд, голова наклонена, всё внимание на экране.

Таймер показывал 03:17:38. Четыре секунды до сбоя.

Маркус смотрел.

03:17:39. Лин что-то печатала – он видел движение её рук на клавиатуре.

03:17:40. Она остановилась. Её голова чуть приподнялась.

03:17:41. Она сняла очки, потёрла переносицу. Обычный жест, он видел его тысячу раз.

03:17:42. Сбой.

Экран перед Лин вспыхнул – даже на записи было видно, как изменился свет. Что-то появилось на мониторе, что-то яркое, движущееся. Маркус не мог разглядеть, что именно – камера была направлена на Лин, не на экран.

Но он видел её реакцию.

Она замерла. Полностью, абсолютно – как статуя. Её руки застыли над клавиатурой, её голова перестала двигаться. Она смотрела на экран.

Смотрела.

Семьсот миллисекунд – меньше секунды, двенадцать ударов сердца – и экран погас. Аварийное отключение сработало, свет мигнул, Лин…

Лин упала.

На записи это выглядело странно – как будто кто-то выдернул из неё стержень. Она не потеряла сознание, не закрыла глаза. Она просто рухнула на колени, как марионетка с обрезанными нитями. Её руки упёрлись в пол, её голова опустилась.

Маркус смотрел, как она стоит на четвереньках в темноте. Смотрел, как дрожат её плечи. Смотрел, как она медленно поднимается, оглядывается по сторонам.

Смотрел, как она улыбается.

Он остановил запись.

Улыбка. Она улыбалась. После того, как видела… что бы она ни видела. После того, как упала. После того, как мир вокруг неё погас.

Она улыбалась.

Маркус знал эту улыбку. Он видел её на лицах обитателей Санатория. Видел на фотографиях из архивов группы «Первый Контакт». Видел в кошмарах, которые преследовали его с 2144 года.

Улыбка человека, который увидел что-то прекрасное.

Улыбка человека, который уже не совсем человек.

Он просидел в кабинете ещё два часа.

Не смотрел запись – он видел достаточно. Не писал отчёт – он не знал, что писать. Просто сидел, глядя на чёрный экран, и думал.

Протокол был ясен. Статья 4.2: «При обнаружении признаков заражения уровня 2 и выше руководитель службы обязан немедленно инициировать процедуру изоляции». Статья 4.3: «Изоляция производится независимо от должности, звания или личных отношений субъекта с персоналом Агентства».

Личных отношений.