Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 7)
За окном кабинета – узким иллюминатором, выходящим на внешнюю сторону станции – была тьма. Не та драматичная тьма, что окружала чёрную дыру, – обычная космическая чернота, усыпанная безразличными звёздами. Где-то там, в шести тысячах световых лет, светило Солнце. Жёлтый карлик. Заурядная звезда. Единственный дом, который знало человечество.
Майя открыла файл «Орион». Впервые за три недели. Впервые – не для проверки, а для сравнения.
Данные выстроились столбцами: дата, параметр, значение, погрешность. Двадцать лет работы. Тысячи измерений. Сотни версий модели. И в конце – вывод, который она так и не решилась сформулировать окончательно:
Она написала это пять лет назад. И удалила. И написала снова. И снова удалила. Восемь версий заключения – ни одна не пережила рассвета.
Теперь это не имело значения. Они сами пришли. Они сами сказали.
Майя закрыла файл и открыла новый – пустой документ. Курсор мигал, ожидая слов.
Она начала печатать:
Она остановилась. Пальцы зависли над клавиатурой.
Какие выводы? Что двадцать лет назад она открыла правду и побоялась её произнести? Что теперь, когда правду произнесли за неё, она не знает, что чувствовать – облегчение или ужас?
Что Дмитрий, возможно, знал? Что его последние слова – «они придут, ты должна быть готова» – были не бредом, а предупреждением?
Она стёрла последнюю строку и написала вместо неё:
Она сохранила файл и закрыла терминал.
Смешно. Через восемьдесят лет Земля перестанет существовать, а она беспокоится о «личном».
Но это было правдой. Часть её – та, что всё ещё была человеком, а не учёным, – боялась. Не конца света. Не смерти Солнца. Боялась того, что узнает, если копнёт глубже.
Дмитрий знал. Она была почти уверена теперь.
И если он знал – то
В 07:00 по корабельному времени – через два с половиной часа после контакта – Майя вышла из кабинета.
Станция просыпалась. Вернее – пыталась проснуться. Люди бродили по коридорам с пустыми глазами, сталкивались друг с другом, бормотали извинения и шли дальше. Кают-компания была переполнена: там собрались те, кто не мог оставаться в одиночестве.
Майя прошла мимо, не задерживаясь.
Она направлялась в архив – хранилище физических носителей, пережиток эпохи, когда данные не доверяли только цифровым копиям. Там хранились личные вещи умерших сотрудников, документы основания станции, и – среди прочего – коробка с пометкой «Д. Орлов. Личное».
Вещи Дмитрия. То, что осталось после его смерти и было отправлено на станцию, потому что Майя не захотела везти их на Землю. Потому что боялась.
Архив был пуст – в такой день никому не было дела до старых записей. Майя включила свет, нашла нужный стеллаж, нужную полку.
Коробка была небольшой – стандартный контейнер для хранения, серый пластик, запечатанный шесть лет назад. Имя на этикетке было написано её почерком.
Она сорвала печать.
Внутри – немного. Дмитрий не был человеком, привязанным к вещам. Несколько книг (бумажных, как у неё). Старые часы с разбитым циферблатом. Голографический кристалл с семейными записями. И – на самом дне – тонкий планшет, которого Майя не помнила.
Она достала планшет. Старая модель, лет двадцать назад популярная. Экран был тёмным, но индикатор батареи – жив. Кто-то подзаряжал его перед отправкой.
Майя нажала кнопку включения.
Экран вспыхнул. Появился запрос пароля.
Она ввела дату их первой встречи – 14 марта 2309 года. Не сработало.
Дату свадьбы. Не сработало.
Дату рождения Анны. Дату рождения Кирилла. Даты их собственных дней рождения. Ничего.
Она сидела на полу архива, держа планшет в руках, и думала:
И тогда – внезапно, словно кто-то шепнул на ухо – она поняла.
Ввела: 07042327.
7 апреля 2327 года. Дата, когда она сделала открытие. Дата, которую знала только она сама.
Планшет разблокировался.
На экране появилась папка с единственным файлом. Название файла: «Майя».
Она коснулась его.
И мир – уже изменившийся, уже рухнувший – изменился снова.
Глава 3: Первая встреча
Женева, 14 марта 2309 года
Дождь начался за час до её выступления.
Майя стояла у окна конференц-зала Женевского университета и смотрела, как капли расчерчивают стекло косыми линиями. За окном – серое небо, серые крыши, серая вода Женевского озера вдалеке. Город выглядел так, словно кто-то выкрутил насыщенность до минимума, оставив только оттенки пепла.