Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 8)

– Никитина? Майя Никитина?

Она обернулась. Организатор – пожилой мужчина с планшетом, имени которого она не запомнила – смотрел на неё поверх очков.

– Да?

– Вы следующая. Через пятнадцать минут.

– Я знаю.

Он кивнул и ушёл, не тратя времени на подбадривание. Здесь никто никого не подбадривал. Международная конференция по квантовой гравитации была не тем местом, где нянчились с докладчиками, – даже если докладчику двадцать четыре года, и это её первое крупное выступление, и от результата зависит вся её карьера.

Майя отвернулась от окна и подошла к своему месту в третьем ряду. Сумка с ноутбуком лежала на соседнем кресле; она проверила в десятый раз, что презентация загружена, что слайды в правильном порядке, что уравнения отображаются корректно.

Уравнение 7.4.

Она задержалась на этом слайде дольше, чем на остальных. Длинная формула – три строки, дюжина переменных, интеграл от бесконечности до бесконечности. Она вывела её сама, без помощи научного руководителя. Это была сердцевина её дипломной работы, ключевой аргумент в пользу того, что информация не теряется при падении в чёрную дыру, а кодируется на горизонте событий особым образом.

Красивое уравнение, подумала она. Почти наверняка неправильное.

Скептик в её голове – голос, который появился где-то на втором курсе и с тех пор не замолкал – нашёптывал: ты упустила что-то. Ты всегда что-то упускаешь. Сейчас выйдешь на сцену, и кто-нибудь – профессор Линдквист с его ледяной улыбкой, или доктор Чжан с её безжалостными вопросами – найдёт ошибку. При всех. И твоя карьера закончится, не успев начаться.

Она закрыла ноутбук. Руки почти не дрожали.

Почти.

Конференц-зал был спроектирован в прошлом веке – амфитеатром, с деревянными рядами, поднимающимися к потолку, и кафедрой внизу, похожей на жертвенный алтарь. Акустика была идеальной: каждый шёпот в задних рядах долетал до сцены, каждое покашливание звучало как приговор.

Когда Майя спустилась к кафедре, зал был заполнен наполовину. Около сотни человек – физики, космологи, математики со всего мира. Средний возраст – под пятьдесят. Средний уровень скептицизма – запредельный.

Она узнавала лица по публикациям и видеолекциям. Профессор Линдквист – в первом ряду, разумеется, с блокнотом в руках и выражением человека, который пришёл на казнь и намерен получить удовольствие. Доктор Чжан – чуть дальше, рядом с группой коллег из Пекинского университета. Доктор Фарид – автор работы, которую Майя критиковала в третьей главе диплома, – у окна, демонстративно проверяющий что-то в планшете.

И ещё один человек, которого она не узнала.

Он сидел в предпоследнем ряду, почти у самого выхода. Высокий, сутулый, с тёмными волосами и ранней сединой на висках. Лицо – обычное, не запоминающееся, из тех, что теряются в толпе. Но что-то в его позе привлекло её внимание: он сидел неподвижно, не листая программу, не проверяя телефон, просто смотрел на сцену. На неё.

Майя отвела взгляд. Сосредоточься.

– Следующий доклад, – объявил председатель секции, – «Информационные парадоксы в области горизонта событий: новый подход к проблеме Хокинга». Докладчик – Майя Никитина, Санкт-Петербургский государственный университет.

Жидкие аплодисменты. Кто-то в задних рядах зевнул – демонстративно, громко.

Майя подключила ноутбук к проектору. Первый слайд появился на экране за её спиной: название, имя, логотип университета.

– Добрый день, – начала она, и голос прозвучал выше, чем хотелось бы. – Я хотела бы представить вашему вниманию…

Дыши. Медленно. Ты знаешь материал лучше, чем они.

Она начала.

Первые десять минут прошли гладко.

Майя говорила о парадоксе потери информации – классической проблеме, которая мучила физиков с семидесятых годов прошлого века. Стивен Хокинг показал, что чёрные дыры испаряются, излучая тепловое излучение; но это излучение, казалось, не несло информации о том, что упало в дыру. А значит, информация терялась – что противоречило фундаментальным принципам квантовой механики.

Это была история, которую знали все в зале. Майя рассказывала её не для них – для себя, чтобы успокоиться, войти в ритм.

– Голографический принцип, предложенный 'т Хоофтом и Сасскиндом, – продолжала она, переключая слайды, – утверждает, что вся информация о трёхмерном объёме может быть закодирована на его двумерной границе. Это элегантное решение, но оно оставляет открытым вопрос о механизме кодирования.

Она перешла к своей части – к тому, ради чего приехала.

– Моя работа предлагает конкретную модель этого механизма. Я называю её «резонансным кодированием».

На экране появилась схема: чёрная дыра, горизонт событий, падающая частица. Стрелки показывали потоки информации.

– Идея в следующем: в момент пересечения горизонта событий квантовое состояние падающего объекта не уничтожается. Вместо этого оно «отпечатывается» на самом горизонте через механизм, который я описываю уравнением 7.4.

Слайд сменился. Уравнение заняло весь экран – три строки символов, которые она знала наизусть.

В зале кто-то зашелестел бумагой. Профессор Линдквист что-то быстро писал в блокноте. Доктор Фарид наконец отложил планшет и смотрел на экран с выражением, которое Майя не могла прочитать.

Человек в предпоследнем ряду не двигался. Просто смотрел.

– Ключевая особенность модели, – продолжала Майя, – состоит в том, что кодирование происходит не мгновенно. Существует временно́е окно – я называю его «окном резонанса» – в течение которого информация может быть передана через горизонт в обоих направлениях.

Это была смелая идея. Слишком смелая, говорил ей научный руководитель. Ты претендуешь на то, что решила проблему, над которой бились нобелевские лауреаты. В двадцать четыре года. С дипломной работой.

Она претендовала именно на это.

– Если модель верна, – сказала она, – это означает, что чёрные дыры – не могилы информации. Это… – она запнулась, подбирая слово, – это архивы. Хранилища. Всё, что падает в них, сохраняется – пусть и в форме, которую мы пока не умеем читать.

Тишина.

Потом – голос из первого ряда:

– Слайд семь, пожалуйста.

Профессор Линдквист. Его тон был вежливым – опасно вежливым.

Майя вернулась к слайду с уравнением.

– Третья строка, – сказал Линдквист. – Переход от интеграла к сумме. Вы предполагаете непрерывность функции распределения?

– Да, в пределах…

– А почему?

Майя открыла рот, чтобы ответить, – и поняла, что не знает.

Непрерывность казалась очевидной, когда она выводила уравнение. Стандартное допущение, которое делали все. Но теперь, глядя на формулу глазами Линдквиста, она видела: допущение было необоснованным. Она не доказала непрерывность. Она её предположила.

– Это… – она запнулась. – Это стандартное допущение для данного класса задач.

– Стандартное, – повторил Линдквист. В его голосе не было насмешки – только холодное любопытство хирурга, разглядывающего опухоль. – Но здесь оно неприменимо. Вы работаете с квантовой гравитацией, мисс Никитина. Здесь пространство-время дискретно на планковских масштабах. Непрерывность – иллюзия.

Он прав.

Мысль ударила её как ведро ледяной воды.

Он прав. Допущение неверно. Уравнение – неверно. Вся модель…

– Я… – она слышала собственный голос как будто со стороны, – я должна была проверить…

– Вы должны были, – согласился Линдквист. – Но не проверили.

В зале кто-то хихикнул. Негромко, но в идеальной акустике звук разнёсся до последнего ряда.

Майя стояла у кафедры, и пол под её ногами проваливался. Она видела, как Линдквист закрывает блокнот – с ней покончено, больше неинтересно. Видела, как Фарид усмехается – он отомщён за критику в третьей главе. Видела, как Чжан качает головой – жаль, девочка, но это конец.

И тогда – голос из предпоследнего ряда:

– Если позволите, профессор.

Все обернулись.

Человек с ранней сединой встал. Его голос был негромким, но отчётливым – голос человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его слушали.

– Вы правы насчёт непрерывности. Допущение неверно. Но ошибка мисс Никитиной интереснее, чем правильное решение.

Линдквист нахмурился.