Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 25)

Он вернулся к столу, открыл нижний ящик – тот, который был заперт, Кирилл видел замок. Достал что-то. Поставил на стол.

Бутылка. Тёмное стекло, выцветшая этикетка, пыль на горлышке.

– Настоящий виски, – сказал Рен. – Не синтетика. Шотландский. Двадцатилетней выдержки. – Он помолчал. – Твой отец подарил мне его.

Кирилл застыл.

– Мой отец?

– Дмитрий Орлов. Мы были знакомы. Не близко – но достаточно. Он приезжал на Луну за год до смерти. На конференцию по физике чёрных дыр, кажется. Мы встретились случайно – в баре, в нижних уровнях базы.

Рен взял бутылку, повертел в руках.

– Странный был разговор. Он говорил о звёздах. О том, что они – не просто огни в небе. Что внутри каждой – возможность. Я не понял тогда, думал – философия, поэзия. Учёные любят такое.

Он поставил бутылку обратно.

– Перед уходом он подарил мне это. Сказал: «Откройте, когда будет трудно. По-настоящему трудно».

– И вы не открывали?

– Не открывал. Сорок девять лет жду момента, который будет достаточно труден.

Он посмотрел на Кирилла.

– Сейчас – начало. Ещё не момент. Но начало момента.

Рен достал два стакана из того же ящика. Открыл бутылку – пробка вышла с мягким хлопком, и по кабинету поплыл запах: дуб, карамель, торф, что-то древнее и тёплое.

– Выпьем. За твоего отца. За моих детей. За всех, кого мы потеряли.

Он налил – аккуратно, по два пальца в каждый стакан. Протянул один Кириллу.

Кирилл взял. Стекло было холодным, виски – янтарным в тусклом свете кабинета.

– За тех, кого мы потеряли, – повторил он.

Они выпили.

Виски был… настоящим. Не как синтетика на «Немезиде» – молекулярно точная, но пустая. Этот нёс в себе историю: годы в бочке, дожди над Шотландией, руки мастеров, которых давно не было в живых.

Виски с историей, подумал Кирилл. Как солдат с семьёй.

– Твой отец, – сказал Рен, глядя в свой стакан. – Он любил тебя?

Вопрос застал Кирилла врасплох.

– Да. Я думаю – да.

– Ты думаешь?

– Он… был сложным человеком. Много работал. Много думал о вещах, которые я не понимал. Но когда мы были вместе – он был там. Полностью.

Кирилл замолчал, вспоминая.

– Он учил меня охотиться. В заповеднике на Земле, настоящем, с живыми деревьями. Говорил: «Хищники не колеблются». Я тогда думал – это про охоту. Про то, как стрелять.

– А сейчас?

– Сейчас думаю – может, он имел в виду что-то другое.

Рен кивнул.

– Хорошие родители редко говорят прямо. Они дают тебе слова – и ждут, пока ты вырастешь достаточно, чтобы понять.

Он отпил ещё глоток.

– Мой отец был военным. Как я. Как его отец до него. Он говорил: «Сын, самое трудное в жизни – не сражаться. Самое трудное – знать, когда не сражаться».

– Вы научились?

– Нет. – Рен усмехнулся – криво, без веселья. – Я до сих пор учусь. Сорок девять лет учусь.

За окном лунный пейзаж оставался неизменным – серая пыль, чёрное небо, далёкие огни. Время на Луне было условностью; база жила по земному ритму, но за окном всегда была ночь.

Кирилл смотрел на виски в стакане – последний глоток, который он не допил. Думал об отце. О Рене. О том, что их связывало.

– Маршал…

– Да?

– Почему вы выбрали меня?

Рен поставил свой стакан на стол.

– Ты правда не знаешь?

– Я – сын известного учёного и космолога с Обсерватории Края. Моя сестра – лидер Еретиков. Моя мать – возможно, главный источник информации о Ткачах. – Кирилл посмотрел на Рена. – Я – худший выбор для секретной операции.

– Или лучший.

– Как это?

Рен встал. Подошёл к окну – в четвёртый раз за этот разговор.

– Ты помнишь, как мы познакомились?

Кирилл помнил.

2340 год. Семь лет назад.

Ангар на лунной базе «Армстронг». Кирилл – двадцать два года, лейтенант, только что закончил академию. Его перевели на Луну для дополнительной подготовки: пилотирование в условиях низкой гравитации, боевые маневры, тактика.

Отец умер три месяца назад.

Кирилл стоял у иллюминатора, глядя на Землю. Голубой шар в чёрной пустоте – так далеко и так близко. Где-то там был заповедник, где они охотились вместе. Женева, где родители познакомились. Москва, где жила мать, пока не улетела к своим звёздам.

Он не плакал. Он отучился плакать ещё в академии, в первые месяцы, когда старшекурсники выбивали из новичков всё человеческое. Но что-то внутри него – что-то хрупкое, что-то, что держалось на отце, как на якоре, – разваливалось.

– Лейтенант Орлов?

Он обернулся.

Мужчина стоял в тени ангара – высокий, седой, с лицом, которое выглядело так, словно его вырезали из камня. Форма маршала Консервативного Альянса. Шрам от виска до подбородка.

Виктор Рен. Легенда. «Чёрное Солнце». Человек, который превратил Консерваторов из маргинальной группы в главную военную силу Федерации.

Кирилл вытянулся по стойке смирно.

– Так точно, сэр!

– Вольно, – Рен подошёл ближе. – Я знал твоего отца.

– Сэр?

– Мы встречались. Один раз. Он подарил мне бутылку виски.

Кирилл не знал, что ответить.