Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 27)

Гостевая каюта на базе «Селена» была такой же аскетичной, как кабинет Рена: койка, терминал, санузел. Консерваторы не тратили ресурсы на комфорт – это был один из их принципов. «Мягкость – враг готовности», говорили они.

Кирилл лежал на койке, глядя в потолок.

Разговор с Реном крутился в голове – обрывками, образами, словами. Новая Эллада. Предупреждение Ткачей. Бутылка виски от отца. Ангар семь лет назад. «Ты – мой сын. По выбору».

Он думал о выборе.

На «Лотосе» он колебался – и люди погибли. Три секунды нерешительности, которые стоили восьми жизней. Он носил этот груз два года, как шрам на руке – спрятанный, но всегда ощутимый.

Больше никогда, поклялся он тогда. Больше никогда не буду колебаться.

Но Рен сказал другое. Сказал, что сомнение – не слабость. Что слабость – это неспособность решать, несмотря на сомнения.

В чём разница?

Кирилл перевернулся на бок. За окном – всё та же лунная ночь, вечная и неизменная.

Он думал об отце.

Дмитрий Орлов – учёный, мечтатель, человек, который смотрел на звёзды и видел возможности. Который учил сына охотиться и говорил: «Хищники не колеблются».

А потом – умер. И оставил вопросы, на которые не было ответов.

Почему ты попросил Рена присмотреть за мной? Что ты знал? Что видел, когда смотрел в космос?

Отец не отвечал. Мёртвые не отвечают.

Но где-то – далеко, на краю известной вселенной – была мать. Женщина, которую он не видел шесть лет. Которую не простил за то, что она работала, пока отец умирал. Которая, по словам Рена, «делала кое-что, что может всё изменить».

Что она делала? Что знала?

И почему Рен говорил о ней с таким… напряжением?

Кирилл закрыл глаза.

Готовься к тому, что придётся выбирать.

Он был готов. Он думал, что был готов.

Но в глубине души – там, где жили восемь имён и три секунды – что-то шептало: А если выбор окажется невозможным? Если придётся выбирать между тем, во что веришь, и тем, кого любишь?

Он отогнал эту мысль. Не время для сомнений. Сейчас – время для отдыха.

Завтра – обратно на «Немезиду». Обратно к кораблю, экипажу, рутине. Обратно к ожиданию – того, что Рен называл «началом».

Без колебаний.

Он уснул с этими словами в голове.

Ему снился отец. Снился заповедник на Земле, запах хвои, тяжесть винтовки. Снился голос – низкий, спокойный, знакомый:

«Хищники не колеблются, Кирилл. Но помни: мы – не только хищники. Мы – люди. И люди выбирают».

Он не помнил этот разговор. Может, его и не было.

Но слова остались – как всё, что говорил отец. Как семена, посаженные в землю, которые ждут своего часа, чтобы прорасти.

Утро пришло – условное, лунное, отмеченное только сигналом будильника и сменой освещения в коридорах.

Кирилл собрался быстро – военная привычка, въевшаяся в плоть. Форма, ботинки, идентификатор. Проверка в зеркале – безупречно, как положено офицеру.

Шрам на руке был скрыт под рукавом. Как всегда.

Он вышел из каюты и направился к шлюзу, где ждал шаттл.

База «Селена» просыпалась вместе с ним – в коридорах появились люди, зазвучали голоса, застучали шаги. Консерваторы начинали свой день: тренировки, инструктажи, подготовка к тому, что Рен называл «неизбежным».

Кирилл шёл и думал.

О Рене. О его ненависти к равнодушию Ткачей. О сорока девяти годах боли, превращённой в цель.

О себе. О своей ненависти – к кому? К матери, которая бросила семью? К сестре, которая «предала» память отца? К Ткачам, которые угрожали всему, что он знал?

Или к себе – за три секунды, которые стоили восьми жизней?

Он не знал. Может, не хотел знать.

Готовься к тому, что придётся выбирать.

Он был готов.

По крайней мере – так он себе говорил.

Шаттл ждал в доке – маленький, быстрый, с эмблемой Консервативного Альянса на борту. Пилот – тот же, что привёз его вчера – отсалютовал при виде капитана.

– Готовы, сэр?

– Да.

Кирилл поднялся на борт. Занял место в пассажирском отсеке.

Люк закрылся. Двигатели загудели. Шаттл оторвался от поверхности Луны и взял курс на орбиту, где ждала «Немезида».

Кирилл смотрел в иллюминатор.

База «Селена» уменьшалась внизу – огни в сером камне, последний форпост Консерваторов. Где-то там, в глубине, Виктор Рен смотрел на те же звёзды и думал о своих мёртвых детях.

Мы все несём своих мертвецов, подумал Кирилл. Рен – своих детей. Я – восемь имён с «Лотоса». Мать – может быть, отца. Может быть, что-то ещё.

Но мертвецы не мешают жить. Они помогают – помнить. Помнить, ради чего всё это.

Луна осталась позади. Впереди – чёрный космос, усеянный звёздами.

Где-то там – Обсерватория Края. Мать.

Где-то там – будущее, которое ещё предстояло выбрать.

Кирилл откинулся в кресле и закрыл глаза.

Без колебаний.

Он повторял это как мантру. Как клятву. Как молитву.

Без колебаний.

Вот кем он хотел стать. Человеком, который не колеблется. Который решает – и действует. Который несёт цену своих решений, не сгибаясь под их тяжестью.

Как Рен. Как отец – или тот образ отца, который он помнил.

Но где-то в глубине – там, где жили сомнения и страхи – голос шептал другое.

А если решение окажется неправильным? Если действие принесёт больше боли, чем бездействие? Если хищник, который не колеблется, окажется чудовищем?

Он не знал ответов.

Может, ответов и не было.

Может, в этом и был смысл – жить без ответов, принимать решения без гарантий, нести ответственность без оправданий.