Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 24)

– Не их ответственность. Пятьсот тысяч человек – не их ответственность. Пять тысяч детей, которые сгорели заживо – не их ответственность. Моя дочь, мои сыновья – не их ответственность.

Он обернулся. В его глазах – тех выцветших, почти белых глазах – горело что-то тёмное.

– Это не жестокость, Кирилл. Жестокость требует внимания. Требует, чтобы ты видел того, кому причиняешь боль. Ткачи нас не видят. Для них мы – статистика. Одна колония больше, одна меньше – какая разница? Вселенная большая. Цивилизаций много. Если одна не поняла предупреждения – что ж, её проблемы.

– Равнодушие, – сказал Кирилл.

– Да. Равнодушие. – Рен кивнул. – И равнодушие хуже жестокости. Хуже ненависти. Хуже любого зла, которое ты можешь представить. Потому что с ненавистью можно бороться. Ненависть – это связь. Но как бороться с тем, кто тебя просто не замечает?

Он вернулся к столу. Сел. Сложил руки перед собой – аккуратно, как будто собираясь молиться.

– Я не ненавижу Ткачей за то, что они сделали. Я ненавижу их за то, чего они не сделали. За то, что не потрудились сказать яснее. За то, что бросили предупреждение – как бросают кость собаке – и ушли, не оглянувшись.

Его голос стал тише.

– Моя дочь любила звёзды. Семь лет – и она уже знала созвездия. Показывала мне: «Папа, смотри, Орион! А вон Кассиопея!» Она хотела стать астронавтом. Хотела летать к этим звёздам, которые так любила.

Пауза.

– Она сгорела вместе с ними. Со всеми своими мечтами. Потому что какой-то чиновник положил отчёт в архив. Потому что Ткачи не сочли нужным повторить сигнал. Потому что мы – не важны.

Кирилл смотрел на маршала – на этого каменного человека, который пятьдесят лет строил империю из своей боли – и впервые видел его настоящим. Не символом, не легендой, не «Чёрным Солнцем» из пропагандистских плакатов.

Отцом, который потерял детей.

Молчание длилось долго.

Рен сидел неподвижно, глядя на свои руки. Кирилл не решался заговорить – слова казались неуместными, неловкими, как попытка зажечь свечу в урагане.

Наконец маршал поднял глаза.

– Ты спросишь, зачем я тебе это рассказываю.

– Да, маршал.

– Потому что ты – часть плана. Моего плана. Того, который я строил сорок девять лет.

Кирилл выпрямился в кресле.

– Какого плана?

– Я не могу победить Ткачей. Никто не может – они существуют четыре миллиарда лет, они видели расцвет и гибель тысяч цивилизаций, они знают вселенную так, как мы не узнаем никогда. Но я могу сделать кое-что другое.

– Что?

Рен наклонился вперёд.

– Заставить их заметить.

– Как?

– Показать, что мы – не статистика. Что мы – не материал для их садов. Что мы можем выбрать смерть вместо рабства. Выбрать небытие вместо превращения в удобрение для чужих вселенных.

Его голос окреп.

– Еретики говорят: примите Обязанность. Станьте частью чего-то большего. Акселерационисты говорят: договоритесь. Найдите компромисс. Прометейцы говорят: решите проблему технически.

Он покачал головой.

– Все они ошибаются. Они думают, что Ткачей можно убедить. Можно перехитрить. Можно обмануть.

– А вы?

– Я знаю: единственное, что они понимают – это выбор. Свободный выбор разумных существ. Они показали нам будущее – и ждут, что мы покорно пойдём на заклание. Но если мы откажемся…

– Они всё равно уничтожат Солнце.

– Да. Но мы не дадим им того, чего они хотят. Не дадим себя – свои умы, свои знания, свою готовность. Мы уйдём – но уйдём свободными. С достоинством. И они запомнят.

Кирилл смотрел на маршала. В словах Рена была логика – холодная, железная логика человека, который давно примирился с неизбежным и теперь думал только о том, как встретить конец.

– И какова моя роль? – спросил он.

Рен откинулся в кресле.

– Пока – готовься. Готовь корабль. Готовь людей. Готовь себя.

– К чему?

– К тому, что придётся выбирать. Быстро. Без колебаний.

Без колебаний.

Слова ударили Кирилла, как пощёчина. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Он знает? О «Прометее»? О трёх секундах?

– Маршал…

– Я знаю, что случилось на «Лотосе».

Кирилл замер.

– Знаю, что ты колебался. Знаю, что люди погибли. Знаю, что ты до сих пор носишь это с собой.

Рен смотрел на него – прямо, без осуждения.

– Я видел рапорт. Настоящий рапорт, не ту чушь, которую показали трибуналу. Три секунды, Кирилл. Ты потерял три секунды – и восемь человек погибли.

Молчание.

– Ты ненавидишь себя за это. Думаешь, что подвёл. Что недостоин звания, корабля, всего, что получил.

Кирилл не отвечал. Что тут было отвечать?

– Ты ошибаешься.

Он поднял глаза.

– Что?

– Ты ошибаешься, – повторил Рен. – Те три секунды – не слабость. Это человечность. Ты колебался, потому что понимал цену выстрела. Потому что видел людей, а не цели.

– Из-за моего колебания…

– Из-за твоего колебания ты научился. – Рен встал, обошёл стол, остановился рядом с креслом Кирилла. – Большинство офицеров никогда не узнают эту цену. Они стреляют, не задумываясь. Выполняют приказы, не спрашивая. Они – функции. Инструменты.

Он положил руку Кириллу на плечо. Тяжёлую, жёсткую руку человека, который убивал и терял, и знал, что это такое.

– Ты – не функция. Ты – человек, который понял, что значит выбирать. И поэтому – ты мне нужен.

Кирилл молчал.

Рука Рена лежала на его плече – тяжёлая, как якорь. Как приговор. Как благословение.

– Маршал… – начал он, но Рен перебил.

– У меня есть кое-что для тебя.