Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 21)

Три секунды. Я мог отменить. Я колебался.

Осколок был острым. Боль от первого пореза была резкой, чистой, настоящей. Не как боль в груди – тупая, расплывчатая, невыносимая. Эта боль можно было понять. Измерить. Контролировать.

Он провёл осколком ещё раз. И ещё.

Кровь текла по руке – тёмная, густая. Он смотрел на неё и думал: Это правильно. Это честно. Я заслуживаю этого.

Три секунды. Восемь жизней.

Больше никогда.

Он не помнил, как заснул. Утром медик пришёл по вызову, зашил рану, не задавая вопросов. Кирилл смотрел на его работу – аккуратные стежки, антисептик, повязка – и чувствовал только пустоту.

Больше никогда.

Он открыл глаза. Потолок каюты, тусклое аварийное освещение.

Сколько прошло? Он не знал. Минута, час – не имело значения.

Кирилл сел на койке. Посмотрел на левую руку – рукав термобелья скрывал шрам, но он знал, где тот находится. Мог нарисовать его с закрытыми глазами.

Два года. Два года он держал клятву. Не колебался – действовал. Не думал – решал. Превратил себя в машину, в инструмент, в оружие.

А теперь… теперь что-то менялось. Танака был прав. Времена менялись. И люди менялись вместе с ними.

Он встал, подошёл к терминалу, вызвал информационную сводку.

Новости с Земли – хаос, манифесты, столкновения. Консерваторы требовали сопротивления, Еретики – принятия, Акселерационисты – переговоров, Прометейцы – технического решения. Четыре фракции, четыре ответа, четыре пути в будущее.

И где-то среди всего этого – его мать. Женщина, которая двадцать лет хранила секрет. Которая знала о Посеве раньше всех – и молчала.

Почему? Этого он не понимал.

Может, не хотел понимать.

Он закрыл сводку. Открыл другой файл – личный, зашифрованный.

Фотография Дмитрия Орлова. Та же, что на стене. Отец улыбался – живой, настоящий, далёкий.

– Хищники не колеблются.

– А что делают хищники, когда цель неясна?

Отец не ответил. Мёртвые не отвечают.

Но живые… живые иногда находят ответы сами.

Утро пришло серым – как все утра на корабле, без рассветов, без солнца, только смена освещения в коридорах.

Кирилл стоял в шлюзовом отсеке, одетый в дорожную форму. Танака был рядом – провожал, как положено первому офице|.

– Статус корабля?

– Без изменений, капитан. «Немезида» в вашем распоряжении.

– Если придут новые директивы…

– Следую стандартному протоколу. Информирую вас немедленно.

Кирилл кивнул. Шаттл ждал в доке – небольшой, быстрый, способный доставить его на Луну за восемь часов.

– Командор… – он помедлил. – Вчерашний разговор.

– Да, капитан?

– Вы не договорили. О своём отце.

Танака чуть улыбнулся.

– Я сказал главное.

– Нет. Вы сказали, что он выбрал море. Не сказали, что вы выбрали.

Пауза.

– Я выбрал помнить, – сказал Танака. – Помнить, что он был. Помнить, почему ушёл. Помнить, что выбор – это не только действие. Это последствия.

– И?

– И жить с этим.

Кирилл смотрел на него долго.

– Это мудро или трусливо?

– Зависит от того, кто смотрит.

– А вы как думаете?

Танака пожал плечами.

– Я думаю, мудрость и трусость иногда выглядят одинаково. Разница – в том, что внутри.

Люк шаттла открылся. Пилот ждал внутри.

– Капитан, готовы?

Кирилл обернулся к Танаке последний раз.

– Присматривайте за кораблём.

– Как всегда, капитан.

– И за экипажем.

– Это само собой.

– И… – Кирилл запнулся. – Спасибо.

Танака кивнул. Ничего не сказал. Ничего не нужно было говорить.

Кирилл шагнул в шаттл. Люк закрылся за ним.

Через минуту корабль оторвался от дока и взял курс на Луну.

Восемь часов полёта.

Кирилл сидел в пассажирском отсеке – один, если не считать пилота за переборкой. Можно было поспать, посмотреть сводки, заняться документами.

Он смотрел в иллюминатор.

Космос был чёрным – абсолютно, равнодушно чёрным. Звёзды горели вдалеке, холодные и безразличные. Марс уменьшался за кормой, превращаясь в красную точку.

Где-то там, в миллионах километров – Обсерватория Края. Мать.

Где-то там, в миллиардах километров – Солнце. Приговорённое к смерти. К рождению.

Звёзды – семена.