Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 19)

– Это важно, – добавил Рен. И экран погас.

Кирилл смотрел на пустую голограмму. Детали при встрече. Это не похоже на Рена – тот предпочитал конкретику, ясность, чёткие приказы. «Завтра», «детали при встрече», «это важно» – слова, которые ничего не объясняли и объясняли слишком много.

Что-то происходило.

Он повернулся к фотографии отца на стене.

– Ты бы знал, что делать, – сказал он вслух. – Ты всегда знал.

Дмитрий Орлов улыбался с изображения – молчаливый, далёкий, мёртвый.

Мёртвые не отвечают.

Мостик «Немезиды» гудел приглушённой активностью – смена вахт, рутинные проверки, шёпот терминалов. Двадцать восемь человек в этом отсеке, каждый на своём месте, каждый занят своим делом. Голографическая карта системы висела в центре – Марс, его спутники, орбитальные станции, траектории патрульных кораблей.

Кирилл прошёл к командирскому креслу, но не сел. Остановился рядом, положив руку на подлокотник.

– Статус корабля?

Голос вахтенного офицера – лейтенант Ямамото, молодая женщина с острыми чертами лица и безупречной выправкой:

– Все системы в норме, капитан. Орбита стабильна, двигатели в режиме ожидания, щиты на минимуме.

– Связь с базой?

– Устойчивая. Последнее обновление – сорок минут назад.

– Новости с Земли?

Ямамото помедлила. Все на мостике знали, что означает этот вопрос. Земля бурлила – фракции, манифесты, политические столкновения. Трансляции Еретиков Смолина достигли рекордной аудитории. Речь Анны Орловой – его сестры, которую он не видел три года – пересматривали миллионы.

– Демонстрации в Сан-Паулу и Шанхае, – сказала Ямамото. – Столкновения у штаб-квартиры Федерации в Женеве. Четыре погибших.

Кирилл сжал челюсть.

Четыре погибших. И это только начало.

– Что-нибудь от Консервативного командования?

– Директива 47: усиленное патрулирование, готовность к развёртыванию. Конкретных приказов нет.

– Понял.

Он отвернулся от карты. Марс висел в смотровом иллюминаторе – красный, пыльный, равнодушный. Человечество дралось из-за будущего, а планеты продолжали вращаться, не замечая ничего.

Восемьдесят лет, подумал он. Восемьдесят лет – и всё закончится. Солнце, Земля, всё, что мы построили.

Он не думал об этом так, как думала сестра – с её «космической перспективой», «эволюцией вселенной», «семенами бытия». Для Кирилла всё было проще. Есть дом. Есть угроза. Есть долг – защищать.

Ткачи пришли и сказали: ваше солнце умрёт, и внутри него родится новый мир. Сказали это так, словно делали одолжение. Словно человечество должно быть благодарно за право стать удобрением для чужого сада.

Кирилл не был благодарен. Кирилл был зол.

Злость – эмоция. Эмоции мешают. Он научился превращать злость в топливо – для тренировок, для решений, для действия. Злость не затуманивала разум; она делала его острее.

– Капитан?

Голос Танаки. Первый офицер стоял рядом – возник, как всегда, бесшумно. Это была его особенность: появляться именно тогда, когда нужно, и именно там, где нужно.

– Командор.

– Я получил копию сообщения от маршала.

– И?

– Вы летите на Луну?

– Завтра.

Танака кивнул. Его лицо ничего не выражало, но в глазах Кирилл заметил вопрос.

– Говори.

– Что-то меняется, – сказал Танака медленно. – Я чувствую это. В штабе, в директивах, в том, как люди смотрят друг на друга. Что-то готовится.

– Это очевидно.

– Не все очевидные вещи стоит игнорировать, капитан. – Он помолчал. – Маршал Рен… вы доверяете ему?

Кирилл повернулся к нему.

– Это странный вопрос.

– Я не имею в виду ничего дурного. Просто… – Танака подбирал слова. – Мой отец говорил: есть два вида лидеров. Одни ведут людей к цели. Другие ведут их к своей цели. Разница не всегда очевидна.

– Рен – второй вид?

– Я не знаю. Я спрашиваю вас.

Кирилл смотрел на Танаку. Первый офицер не был склонен к философским отступлениям – он задавал такие вопросы только когда считал это важным. И обычно был прав.

– Рен потерял семью на Новой Элладе, – сказал Кирилл. – Жену, троих детей. Он знает, что значит терять.

– Это делает его надёжным?

– Это делает его понятным.

Танака медленно кивнул.

– Понятный – не то же, что правильный.

– Командор, к чему вы ведёте?

– Ни к чему. – Танака отступил на шаг. – Просто… будьте осторожны, капитан. Времена меняются. И люди меняются вместе с ними.

Он отсалютовал и отошёл к своей станции.

Кирилл остался стоять у иллюминатора. Марс медленно плыл внизу.

Будьте осторожны.

Осторожность – добродетель дипломатов и трусов. Солдаты не бывают осторожными. Солдаты бывают готовыми.

Но Танака редко ошибался.

Офицерская кают-компания была пуста в этот час – между сменами, когда большинство отдыхало, а остальные несли вахту. Кирилл сидел в углу, спиной к стене – привычка, выработанная годами службы. Всегда видеть вход. Всегда знать, кто рядом.

На столе перед ним стоял стакан с синтетическим виски. Он не пил – просто держал в руке, ощущая тяжесть стекла. Запах был правильным: дуб, карамель, чуть дыма. Лаборатория «Немезиды» воспроизводила молекулы безупречно.

Но чего-то не хватало. Истории, может быть. Настоящий виски носил в себе время – годы в бочке, руки бондаря, терпение мастера. Синтетика была химией без памяти.

Как солдат без семьи – просто функция.

Мысль пришла сама, непрошеной, и Кирилл поморщился. Он не любил, когда разум начинал философствовать. Философия – удел сестры, с её бесконечными рассуждениями о смысле и цели. Он предпочитал конкретику.

Дверь открылась. Танака вошёл, огляделся, увидел его в углу.

– Разрешите?