Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 18)

Два года назад. Эсминец «Прометей». Пояс Койпера.

Корабль еретиков «Лотос» висел на экране – маленький, гражданский, с облезлой обшивкой и устаревшими двигателями. Судно беженцев, переоборудованное под транспорт. На борту, по данным разведки, – контрабанда: запрещённые материалы о Каталоге, пропагандистские файлы Еретиков Смолина.

Кирилл стоял на мостике «Прометея», своего первого корабля. Год в командирском кресле. Двадцать девять лет. Молодой капитан с безупречным послужным списком.

– «Лотос», это крейсер Консервативного Альянса «Прометей». Заглушите двигатели и приготовьтесь к досмотру.

Молчание в эфире. Потом – голос, женский, с акцентом внешних колоний:

– «Прометей», мы – гражданское судно. У нас дети на борту. Мы не представляем угрозы.

– У вас на борту запрещённые материалы. Это нарушение статьи 47-бис Акта о безопасности. Заглушите двигатели.

Снова молчание. Потом – вспышка на корме «Лотоса». Двигатели загорелись, судно начало разворот.

– Они бегут, – голос лейтенанта Соколова был холодным, как вакуум за бортом. – Протокол требует предупредительного выстрела.

Кирилл смотрел на экран. «Лотос» уходил – неуклюже, медленно. Гражданский корабль с гражданским экипажем. Женщина сказала – дети.

– Предупредительный, – приказал он. – Мимо двигателей.

Луч прошёл в двадцати метрах от кормы «Лотоса». Судно дёрнулось – паника на мостике, руль в перекос. Разворот стал ещё более хаотичным.

– Они не останавливаются, – Соколов шагнул к оружейной консоли. На груди у него блестел значок – маленький золотой солнечный диск. «Хранители Солнца» – неофициальное движение внутри Консерваторов, радикалы, которых Рен не одобрял, но и не запрещал.

Кирилл видел, как рука Соколова потянулась к панели управления огнём. Видел, как палец завис над кнопкой.

– Что ты делаешь?

– Протокол требует…

– Отставить!

Три секунды.

Он помнил каждую из них. Первая – рука Соколова над консолью. Вторая – его собственный палец над кнопкой отмены. Третья – тишина, в которой решалась судьба двенадцати человек.

Он колебался.

Выстрел ушёл. Не по двигателям – по корпусу. Жилой отсек.

На экране – вспышка. Разгерметизация. Тела, вылетающие в космос.

– Цель поражена, – голос Соколова был ровным. – Движение прекращено.

Кирилл стоял и смотрел.

Двенадцать человек на борту. Выживут четверо – те, кто успел добраться до спасательных капсул.

Восемь погибших. Восемь имён, которые он выучит наизусть в ту же ночь. Восемь лиц, которые будут смотреть на него с экрана рапорта.

Мария Чен, 34, биолог. Юрий Волошин, 28, пилот. Анна-Мария Росси, 19, студентка.

Студентка. Девятнадцать лет.

Он мог отменить. Три секунды – целая вечность для человека, обученного принимать решения за доли мгновения.

Он не отменил.

Он колебался.

Официальное расследование длилось три недели. Итог: «инцидент при задержании, вина экипажа „Лотоса", действия капитана Орлова признаны правомерными».

Соколова перевели на другой корабль – формально повышение, фактически – удаление. Слишком резвый, слишком радикальный. Такие полезны, но не на виду.

Кирилла наградили. Медаль «За решительность в условиях боевого контакта». Он смотрел на неё в своей каюте – блестящую, тяжёлую, с гравировкой его имени на обороте – и думал: Это не решительность. Это провал.

Три ночи он не спал. Смотрел в потолок и видел лица. Восемь лиц. Восемь имён.

На четвёртую ночь он напился. Синтетический виски из офицерского рациона – невкусный, но крепкий. Он пил, пока мир не стал размытым, пока мысли не превратились в белый шум.

Он не помнил, как разбил стакан. Не помнил, как взял осколок. Не помнил, как провёл им по руке – раз, другой, третий.

Он помнил только боль. Ясную, острую, правильную.

Утром медик зашил рану и не задал ни одного вопроса. На «Прометее» научились не задавать вопросы капитану.

Шрам остался. Бледный, неровный, от запястья до середины предплечья. Он носил длинные рукава с тех пор – всегда, везде. Не чтобы скрыть от других. Чтобы не видеть самому.

Больше никогда, поклялся он тогда.

Колебание – смерть. Колебание – восемь имён на экране. Колебание – девятнадцатилетняя студентка, чьё тело плывёт в космосе.

Хищники не колеблются.

Он научится не колебаться.

Вода продолжала литься. Кирилл открыл глаза, провёл ладонью по лицу.

Два года прошло. Восемнадцать месяцев с момента, когда он принял командование «Немезидой» – флагманом Консервативного Альянса, одним из мощнейших крейсеров Флота. Новый корабль, новый экипаж, новая жизнь.

Старые кошмары.

Он выключил воду, шагнул из душа. Зеркало над раковиной отразило его тело – мускулистое, тренированное, испещрённое мелкими шрамами от давних тренировок. И один шрам – крупнее других, бледнее других, спрятанный на левой руке.

Он отвёл взгляд.

Форма ждала в шкафу – чёрная, с серебряными нашивками капитана. Он надел её привычными движениями: сначала термобельё, потом китель, потом ботинки. Застегнул ворот под горло. Проверил отражение – безупречно, как положено офицеру.

Символ. Плакат. Идеальный солдат.

Сигнал на терминале прервал его мысли. Входящее сообщение – личный канал.

Кирилл шагнул к экрану, активировал приём.

Лицо Танаки возникло на голограмме – спокойное, непроницаемое, как всегда. Первый офицер «Немезиды», командир Хидэо Танака, был на семь лет старше Кирилла и служил во Флоте вдвое дольше. Он никогда не стремился к собственному кораблю – говорил, что предпочитает «смотреть со стороны». Некоторые считали его лишённым амбиций. Кирилл знал лучше: Танака был из тех, кто видит больше других и говорит меньше, чем знает.

– Капитан, – голос Танаки был ровным. – Сообщение от штаба. Приоритет «Красный».

– От кого?

– От маршала Рена. Лично.

Кирилл ощутил, как что-то дрогнуло в груди. Не страх – настороженность. Рен редко выходил на связь напрямую. Обычно – приказы через штаб, директивы через командную цепочку. Личное обращение означало что-то серьёзное.

– Перенаправь на мой терминал.

Танака кивнул, его лицо исчезло. Секунду спустя экран мигнул, и на нём появился Рен.

Виктор Рен выглядел так, как выглядел всегда – каменным, усталым, старым. Шрам на его лице – от виска до подбородка, память о Ледяной войне – казался глубже обычного в резком свете его кабинета. Глаза были выцветшими, почти белыми – цвет, которого Кирилл не видел ни у кого другого. Глаза человека, который смотрел в бездну слишком долго.

– Кирилл, – голос Рена был низким, хриплым. – У меня есть для тебя задание.

– Слушаю, маршал.

– Прибудь на Луну. Завтра. Детали при встрече.

Пауза.