Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 17)

И он был частью этого – не наблюдателем, а инструментом. Рукой Ткачей, протянутой к человечеству. Голосом, который направлял, указывал, формировал.

Сформировал её.

Майя прижала ладонь к стеклу. Холод космоса просачивался сквозь обшивку – едва ощутимый, но реальный.

Был ли хоть один мой выбор – моим? Или всё было спланировано? Конференция в Женеве, ошибка в уравнении, «случайная» встреча с человеком, который искал меня во снах?

Она не знала. Никогда не узнает.

Но – и это было самым странным – ей было всё равно.

Она любила Дмитрия. Любила тридцать лет – и любила до сих пор, несмотря на правду. Может быть, благодаря правде. Он использовал её – и при этом любил. Он обманывал – и при этом был честен в единственном, что имело значение.

«Любовь – мой выбор. Единственное, что было только моим».

Она верила ему. Хотела верить. И это – тоже было выбором.

За стеклом чёрная дыра медленно пожирала газ, превращая материю в энергию, энергию – в излучение, излучение – в вечность.

Восемьдесят лет, подумала Майя. Восемьдесят лет – и наше Солнце станет таким же. Будет ли кто-нибудь смотреть на него с другой стороны? Будет ли кто-нибудь помнить нас?

Она не знала.

Но она знала одно: молчание закончилось. Двадцать лет она хранила секрет. Теперь – пора говорить.

Не потому что хотела. Потому что должна была.

Дай людям знать – и они выберут сами.

Дмитрий был прав. В последний раз – был прав.

Майя отошла от окна. Подошла к терминалу. Открыла файл – тот самый, который хранила двадцать лет.

«Семенной коэффициент Солнца: 0.91».

Цифры смотрели на неё с экрана – равнодушные, неумолимые.

Она начала писать отчёт.

На Земле – раскол. Четыре фракции, четыре ответа, четыре пути в будущее.

На Обсерватории Края – женщина, которая знала больше, чем все они вместе взятые.

И в центре всего – чёрная дыра. Бездна, полная семян. Дверь, за которой начиналось что-то новое.

Человечество стояло на пороге.

Оставалось только решить – войти или остаться.

Глава 5: Сын

Флагман «Немезида», орбита Марса. 2347 год.

Удар пришёлся в корпус – жёсткий, без замаха, точно в печень.

Кирилл сместился влево, перехватил инерцию и вернул контратакой: локоть в рёбра, проворот, подсечка. Тело противника описало короткую дугу и впечаталось в мат с глухим хлопком.

Лейтенант Дорохов – широкоплечий, рыжий, с мальчишеским лицом и синяком под глазом от вчерашней тренировки – смотрел снизу вверх. Рука его была заломлена, болевой зафиксирован.

– Сдаюсь, – выдохнул он сквозь стиснутые зубы.

Кирилл отпустил захват, протянул руку.

– Хороший бой.

– Вы меня уничтожили, капитан.

– Значит, в следующий раз будешь лучше.

Дорохов принял руку, поднялся. Потёр запястье – останется след, дня на три. Но в глазах не было обиды, только уважение и что-то похожее на восхищение.

Кирилл не любил это выражение. Оно напоминало о том, чем он стал – символом, плакатом, идеальным солдатом с идеальным лицом. Консерваторы распечатывали его фотографии тиражами: «Защитим дом. Защитим будущее». Он видел себя на станциях, в коридорах кораблей, в новостных лентах. Капитан Кирилл Орлов, позывной «Солнцеворот», герой Флота.

Героем он себя не чувствовал. Но об этом никто не спрашивал.

– Разрешите идти, капитан?

Кирилл кивнул. Дорохов отсалютовал – неформально, по-флотски – и направился к выходу из зала, чуть прихрамывая на левую ногу.

Тренировочный зал «Немезиды» был небольшим – двадцать на пятнадцать метров, стандарт для крейсера класса «Возмездие». Серые стены, синтетические маты на полу, стойки с тренировочным оружием вдоль переборки. В углу – голографический тренажёр для отработки тактических манёвров, сейчас выключенный. Пахло потом, дезинфекцией и металлом. Запах, к которому Кирилл привык за годы службы. Запах дома.

Он остался один.

Мышцы приятно ныли от нагрузки. Три спарринга за утро – его обычная норма. Первый – разминочный, с младшим офицером из технического отдела. Второй – серьёзнее, с сержантом морпехов. Третий – Дорохов, самый способный из молодых.

Никто из них ни разу не победил.

Кирилл подошёл к стойке, взял полотенце, вытер лицо. Зеркальная поверхность переборки отразила его – высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и карими глазами отца. Лицо, созданное для пропаганды. Тело, натренированное для войны.

Шрам на левой руке был скрыт под длинным рукавом тренировочной формы. Он всегда носил длинные рукава – даже здесь, в зале, где температура держалась на двадцати пяти градусах и остальные ходили в майках.

Не из стыда. Из памяти.

Он потянулся, разминая плечи, и привычным усилием отогнал мысли о том, о чём не хотел думать. О восьми именах. О трёх секундах. О ночи, которую не помнил – и помнил слишком хорошо.

Больше никогда.

Эта фраза стала его молитвой. Его клятвой. Его проклятием.

Каюта капитана располагалась на третьей палубе, рядом с мостиком. Небольшая – восемь квадратных метров, стандарт для командира корабля. Койка, встроенный шкаф, рабочий терминал, санузел за перегородкой. Никаких излишеств, никакого декора.

Единственное личное – фотография на стене.

Кирилл остановился перед ней, как делал каждое утро и каждый вечер. Дмитрий Орлов смотрел на него с изображения – улыбающийся, загорелый, с морщинками вокруг глаз. Фотография была сделана за год до смерти, на Земле, в том заповеднике, где они охотились вместе.

Отец выглядел счастливым. Живым. Настоящим.

Кирилл помнил тот день. Помнил запах хвои, треск веток под ногами, тяжесть винтовки в руках. Помнил голос отца – низкий, спокойный, с той особой интонацией, которую тот использовал, когда хотел чему-то научить.

– Зачем мы охотимся, папа?

Ему было двенадцать. Первая охота. Настоящая, не симуляция.

– Чтобы помнить, кто мы.

– Кто мы?

– Хищники, Кирилл. Не жертвы. Хищники.

Он запомнил. На всю жизнь.

Но хищники не колеблются, подумал он сейчас, глядя на улыбающееся лицо отца. Хищники не теряют три секунды.

Он отвернулся от фотографии, стянул форму, шагнул в душевую кабину. Горячая вода ударила по плечам – сильно, почти болезненно. Он не убавлял напор. Боль была хорошей. Настоящей. Понятной.

Под водой он мог не думать. Несколько минут – его ежедневная привилегия.

Но сегодня – не получалось.