Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 16)

Внизу – человечество, раскалывающееся на части. Вверху – бездна, полная секретов.

И она – между ними. Хранительница знания, которое могло всё изменить.

Что бы ты сделал, Дмитрий? Если бы был здесь?

Молчание. Мёртвые не отвечают.

Но иногда – она могла поклясться – она слышала его голос. Не слова – понимание. Как будто он был здесь, рядом, и смотрел на неё своими карими глазами, которые иногда становились другими.

Информация важнее выживания, прошептала память. Дай людям знать – и они выберут сами.

Может быть, он был прав.

Может быть, пора.

Земля, вечер

В тот вечер – после речей, после трансляций, после всего – несколько человек приняли решения.

Виктор Рен, в своём кабинете в Москве, смотрел на старую фотографию. Женщина, трое детей. Лица, которые он помнил лучше, чем собственное отражение.

– Я сделаю это, – сказал он вслух. – Я заставлю их заплатить. Не победой – вниманием. Они увидят, кто мы такие. Они запомнят.

Фотография не ответила. Мёртвые не отвечают.

Ли Чжэнфэй, в своей квартире в Женеве, набирал номер. Номер, который он не набирал два года.

Гудок. Второй. Третий.

– Алло?

Голос Мэй. Его дочери. Женщины, которая называла его трусом.

– Это я, – сказал он.

Пауза.

– Папа?

– Я видел твою подругу по новостям. Орлову.

Молчание. Потом:

– Ты звонишь, чтобы осудить меня?

– Нет. Я звоню, чтобы сказать… – он запнулся. Слова не приходили. – Чтобы сказать, что я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Почему ты ушла. Почему выбрала их. Я не согласен – но понимаю.

Тишина в трубке. Долгая.

– Папа…

– Я люблю тебя, Мэй. Что бы ни случилось. Помни это.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

За окном – Женева. Город, который пережил века. Который переживёт, может быть, ещё восемьдесят лет.

Выживание, подумал он. Самая некрасивая из добродетелей.

Но единственная, в которую он верил.

Анна Орлова, в убежище где-то на Марсе, сидела перед погасшим экраном.

Трансляция закончилась. Её лицо видели миллиарды людей. Её слова – слышали миллиарды ушей.

Она не чувствовала триумфа. Только усталость.

Мэй, подумала она. Где ты сейчас? Смотрела ли?

Мэй Ли – дочь того самого дипломата Ли, который говорил о выживании. Женщина, которая пришла к Еретикам вопреки отцу. Женщина, которую Анна любила.

Они не виделись две недели. Мэй была на Земле – координировала ячейки движения. Анна – здесь, в марсианском подполье, записывала манифесты.

Когда всё это закончится, подумала Анна, мы будем вместе. Когда человечество поймёт. Когда страх отступит.

Она верила в это.

Через полгода Мэй погибнет в теракте. Бомба в штаб-квартире Еретиков. 47 погибших.

Но сейчас – в этот вечер, в этом убежище – Анна этого не знала. Она знала только, что любит женщину, которая научила её сомневаться. И что впереди – будущее, которое они построят вместе.

Звёзды – семена, думала она, глядя на красное марсианское небо. Папа был прав. Он всегда был прав.

Она не знала, насколько буквально это было правдой.

Маркус Штейн, в своём кабинете на Луне, смотрел на схемы проекта «Анти-Засев».

Уравнения танцевали перед глазами – знакомые, послушные. Он вывел их сам, без помощи, как когда-то вывел свою первую работу по теории струн.

– Это сработает, – сказал он пустой комнате. – Я знаю, что это сработает.

Рядом – фотография. Елена – его жена, главный инженер проекта. Женщина, которая верила в него больше, чем он сам.

– Мы справимся, – сказал он ей, хотя она была на станции «Кеплер», в миллионах километров отсюда. – Мы должны справиться.

Через пять лет он будет стоять на мостике корабля «Дедал» и смотреть, как станция «Икар» – вместе с Еленой, вместе с 340 людьми, которые поверили в его проект – исчезает во вспышке преждевременного коллапса.

Но сейчас – в этот вечер, в этом кабинете – он верил.

Вера была прекрасной.

И она была ошибкой.

Обсерватория Края, ночь

Майя не спала.

Она сидела в смотровом зале – одна, как всегда ночью – и смотрела на чёрную дыру.

Аккреционный диск медленно вращался, закручиваясь в спираль. Газ падал к горизонту событий, разогреваясь до миллионов градусов, и свет его был так ярок, что затмевал звёзды.

А в центре – ничто. Место, где свет заканчивался. Где время останавливалось. Где законы физики, которым она посвятила жизнь, переставали работать.

Что там, внутри?

Она задавала этот вопрос сорок лет – с той ночи на крыше в Санкт-Петербурге, когда впервые посмотрела на звёзды и захотела понять.

Теперь она знала ответ. Или часть ответа. Или думала, что знала.

Дочерние вселенные. Триллионы звёзд за горизонтом. Жизнь, которая могла бы возникнуть – или уже возникла – в космосах, рождённых из смерти.

Звёзды – семена.

Дмитрий был прав. Всегда был прав.