Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 15)

– Я говорю: понять.

На экране за его спиной появилась схема – звезда в разрезе, слои плазмы, термоядерное ядро.

– Ткачи не боги. Они – технология. Очень древняя, очень сложная – но технология. А любую технологию можно понять. Понятую – взломать. Взломанную – контролировать.

Ропот в зале. Штейн поднял руку.

– Я знаю, что вы думаете. «Это невозможно». «Мы недостаточно развиты». «Они на миллиарды лет впереди нас».

Он улыбнулся – холодно, уверенно.

– Вы ошибаетесь.

Схема изменилась. Теперь она показывала ядро звезды – и странную структуру внутри, похожую на кристалл.

– Семенная масса. Это то, что Ткачи вводят в ядро звезды, чтобы запустить процесс коллапса. Мы получили данные о ней – не спрашивайте как. Важно другое: мы знаем, как она выглядит. Мы знаем, как она работает. И мы знаем – теоретически – как её остановить.

Тишина. Абсолютная.

– Проект «Анти-Засев».

На экране появилась новая схема: устройство, окружающее семенную массу концентрическими кольцами.

– Направленное антигравитационное поле. Мы создаём «пузырь стабильности» вокруг семени, изолируя его от термоядерных реакций ядра. Семя остаётся – но не прорастает. Звезда продолжает гореть. Коллапс не происходит.

Кто-то в первом ряду поднял руку.

– Доктор Штейн, это… – голос был скептическим. – Это теория. У нас нет данных о параметрах семенной массы. Мы не знаем точно, как она интегрируется с ядром звезды. Мы не можем…

– Мы можем, – перебил Штейн. Его голос был спокойным, но твёрдым. – Мы можем, потому что у нас нет выбора. Альтернатива – смерть. Или бегство. Или капитуляция. Я не принимаю ни одну из этих опций.

Он обвёл взглядом зал.

– Кто из вас стал учёным, чтобы принимать поражения? Кто из вас пришёл в науку, чтобы сдаться перед проблемой, которую ещё даже не пытались решить?

Молчание.

– Дайте мне пять лет. Пять лет – и мы будем знать, возможно это или нет. Если возможно – мы спасём Солнце. Если нет… – он пожал плечами, – тогда у Рена и Ли ещё останется семьдесят пять лет на их войну и их переговоры.

Он вернулся к центру сцены.

– Но я верю, что возможно. Я верю в силу человеческого разума. Я верю, что мы способны на большее, чем бегство и смирение.

Пауза. Потом – аплодисменты. Громкие, уверенные. Аплодисменты учёных, которые наконец услышали то, что хотели услышать: надежду.

Штейн улыбнулся.

Пять лет, думал он, глядя на аплодирующий зал. Пять лет – и я либо спасу человечество, либо докажу, что спасения не существует.

Он не знал тогда – не мог знать – что через пять лет 340 человек, включая его жену, погибнут на станции «Икар». Что его проект закончится катастрофой, которая докажет: остановить Засев невозможно.

Но в тот момент, на сцене Лунного Института, он верил. Верил в себя, в науку, в способность человеческого разума победить любую проблему.

Это была прекрасная вера.

И она была ошибкой.

Обсерватория Края

Майя смотрела на экран.

Четыре лица – Рен, Ли, Анна, Штейн. Четыре речи. Четыре ответа на вопрос, который не имел ответа.

Она сидела в своей каюте на Обсерватории Края, в шести тысячах световых лет от Земли, и смотрела записи, которые прибыли с двухмесячной задержкой. Там, внизу, человечество раскалывалось на части. Здесь, наверху, она была одна со своим секретом.

Двадцать лет, подумала она. Двадцать лет я знала – и молчала. Теперь – поздно.

Она перемотала запись. Анна – её дочь, её маленькая Анна, которая когда-то боялась темноты – смотрела с экрана серыми глазами, такими похожими на её собственные.

«Мой отец однажды сказал мне: звёзды – семена. Тогда я не поняла. Теперь – понимаю».

Майя замерла.

Дмитрий.

Он говорил это. Она помнила – та ночь на Обсерватории, тридцать лет назад, когда они лежали под звёздами и смотрели на чёрную дыру.

«Звёзды – семена, Майя. Каждая звезда, которая умирает, рождает что-то новое».

Она думала тогда – метафора. Поэзия. Любовь, выражающая себя через образы.

Теперь знала: он говорил буквально. Он знал. Всё это время – знал.

Анна на экране улыбалась. Её дочь – лидер движения, которое проповедовало принятие Засева. Которое называло Ткачей «старшими братьями». Которое говорило: смерть Солнца – не трагедия, а часть космического процесса.

И она не знала, что её отец был частью этого процесса задолго до её рождения.

Должна ли я рассказать?

Майя задавала себе этот вопрос каждый день с тех пор, как нашла планшет Дмитрия. С тех пор, как прочитала его дневники. С тех пор, как поняла, кем он был.

Контактёр. Агент Ткачей. Человек, чей мозг модифицировали до его рождения. Человек, который нашёл её – не случайно, как она думала, а по указанию голоса в своей голове.

Человек, который любил её.

Она верила в это. Хотела верить. Несмотря ни на что.

«Я любил тебя. Каждый день. Это была единственная правда. Единственное, что было моим».

Его последнее письмо. Его последнее признание.

Можно ли любить и использовать одновременно? Можно ли быть инструментом – и при этом оставаться человеком? Можно ли простить того, кто обманывал тебя тридцать лет – если обман был ради чего-то большего?

Майя не знала. Никто не знал.

На экране Анна заканчивала свою речь.

«Мы – Еретики Смолина. И мы ждём вас».

Ирония, подумала Майя. Моя дочь проповедует то, во что верил её отец. И не знает, что он был частью того, во что она верит.

Она выключила экран.

За окном – чёрная дыра Лебедя X-1. Аккреционный диск горел золотом и пурпуром. В центре – ничто. Место, где заканчивалось пространство и начиналось что-то другое.

Что ты нашёл там, Дмитрий? Что ты видел в своих снах? Что говорил тебе голос?

Она не знала. Он умер, не рассказав.

Но он оставил ей инструменты. Планшет с чертежами. Устройство, которое она ещё не собрала. «Эхо Хокинга» – способ позвонить туда, откуда не возвращаются.

Когда придёт время – ты поймёшь, зачем.

Может быть, время пришло.

Может быть.

Майя встала. Подошла к окну. Прижала ладонь к холодному стеклу.