Эдуард Сероусов – Реликтовый Код (страница 4)
Он открыл папку. Налил из термоса остывший кофе – не допил, поставил обратно. Начал читать.
Первые страницы были обычными. Общая заболеваемость по институту: ОРВИ, травмы конечностей, плановые госпитализации, стандартный весенний подъём по гастроэнтерологии. Ничего неожиданного. Он листал, отмечая карандашом цифры, которые требовали внимания, – это тоже была привычка, он всегда читал с карандашом в руке.
На шестнадцатой странице карандаш остановился.
Раздел: неврологические нарушения, персонал ускорительного комплекса NICA-3, Q1 2031. Он прочитал один раз. Потом ещё раз, медленнее. Потом нашёл аналогичный раздел в прошлогоднем отчёте – он хранил их в хронологическом порядке в том же ящике стола – и положил рядом.
Цифры не совпадали. Не в смысле небольшого расхождения – в смысле разрыва в четыре с лишним раза.
Он взял калькулятор – не потому что не мог посчитать в уме, просто с калькулятором цифры становились более настоящими, менее похожими на ошибку. Нейродегенеративные нарушения среди сотрудников ускорительного комплекса: в 2028 году – три случая. В 2029-м – пять. В 2030-м – одиннадцать. По данным первого квартала 2031-го – уже семь, что при пересчёте на год давало примерно двадцать восемь.
Двадцать восемь против трёх за тот же период четыре года назад.
Даниил положил калькулятор. Встал. Прошёл к окну – оно выходило на сторону, противоположную реактору, на длинный корпус детекторного зала, низкий, серый, с рядом одинаковых вентиляционных шахт вдоль крыши. Обычный вид. Он смотрел на него несколько минут, не думая ни о чём конкретном, просто давая голове время.
Потом вернулся к столу и начал думать профессионально.
Нейродегенеративные нарушения при работе с ускорительным оборудованием – не новость как категория. Это было в литературе, это обсуждалось на отраслевых конференциях. Причины были известны и делились на несколько групп.
Первая: хроническое воздействие низкоинтенсивного нейтронного излучения при плановых работах в зоне коллайдера. Доза у каждого сотрудника фиксировалась индивидуально, превышений не было – он сам это проверял дважды в год. Но накопительный эффект при многолетней работе мог давать картину, не отражённую в сиюминутных дозиметрических картах.
Вторая: вибрационная нагрузка. Персонал, обслуживающий криогенные насосы и магнитные фланцы в непосредственной близости от рабочего кольца, работал в условиях постоянной низкочастотной вибрации. Известный провоцирующий фактор для периферических нейропатий, хотя центральные нейродегенеративные изменения по этой причине встречались реже.
Третья: хроническое недосыпание и сменный график. NICA-3 работала круглосуточно, персонал менялся по трёхсменной системе, и несколько исследований последних лет убедительно показывали, что многолетняя работа в ночные смены сама по себе являлась независимым фактором риска нейродегенерации.
Он записал все три. Посмотрел на список. Они все были правдоподобными. Ни один из них не объяснял разрыв в четыре с половиной раза за четыре года.
Потому что все эти факторы существовали здесь всегда – с момента запуска NICA-3. Вибрация, излучение, сменный график – они не усилились. Режим работы не изменился принципиально. Единственное, что изменилось – он взял ещё один лист и записал это отдельно, – установка с 2028 года работала на повышенных энергиях, после модернизации ускорительного кольца, которая вывела её на параметры нового поколения.
Датой ввода в эксплуатацию обновлённого режима было 14 марта 2028 года.
Он посмотрел на кривую роста неврологических нарушений. 2028-й – первый год заметного отклонения.
Даниил некоторое время сидел неподвижно, глядя на два листка перед собой. Потом аккуратно вложил медицинский отчёт в папку, взял оба своих листка, сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман куртки. Встал. Надел куртку.
Физик по образованию, инженер по призванию и по пятнадцати годам практики – он давно научился различать момент, когда задача перестаёт быть технической. Это было именно такое различение: тихое, без драмы, похожее на то, как ухо замечает изменившийся звук работающего двигателя ещё до того, как мозг успел сформулировать, что именно не так.
Он вышел из кабинета и пошёл по коридору к теоретическому корпусу.
Хана открыла дверь через несколько секунд после стука – видимо, была совсем рядом с дверью или услышала его шаги в коридоре. На ней был тот же тёмный свитер, что и несколько дней назад, когда он видел её мельком у кофейного автомата. Волосы собраны кое-как, на правом запястье – след от ручки, которой она явно что-то писала минуту назад.
– Даниил Алексеевич, – сказала она. Не удивлённо. Скорее так, как произносят имя человека, которого не ждали, но которому рады – то есть ровно.
– Извините, что без предупреждения. Есть пять минут?
– Да.
В кабинете было накурено – не сейчас, раньше, но вентиляция была плохой. На доске у окна – схемы, которые он не понял с первого взгляда, но которые явно были сделаны не вчера. На столе – два монитора, несколько стопок распечаток, блокнот, открытый на странице с мелким ровным почерком. Она отодвинула стул для него, сама осталась стоять у стола, чуть опираясь на него бедром – жест человека, который принимает гостей в собственном рабочем пространстве, не выходя при этом из процесса.
Даниил сел. Достал из кармана сложенные листки, развернул их, положил на стол рядом с её распечатками.
– Квартальный медицинский отчёт, – сказал он. – Я читаю их с 2023-го. Нейродегенеративные нарушения среди персонала NICA-3 – посмотрите на цифры по годам.
Она взяла листок. Читала молча. Он наблюдал за её лицом – не потому что ждал какой-то конкретной реакции, просто профессиональная привычка: когда показываешь человеку данные, смотри на его лицо, а не на данные.
Её лицо не изменилось. Это тоже было информацией.
– Вы сами это посчитали? – спросила она, не поднимая взгляда.
– Прямо сейчас, да.
– Это только персонал ускорительного комплекса, не весь институт?
– Только комплекс. Если взять весь институт, разрыв меньше – три с небольшим раза. Но административный, хозяйственный и прочий персонал работает в другом здании. Корреляция с зоной коллайдера – стопроцентная.
Она положила листок. Взяла второй – с его датами. Посмотрела на него. Потом сделала то, чего он не ожидал: повернулась к монитору, открыла какой-то файл и пролистала его – быстро, как человек, который ищет конкретную строку, а не читает. Нашла. Посмотрела. Снова посмотрела на его листок с датой 14 марта 2028 года.
Молчала.
Даниил подождал. Он умел ждать – это было частью работы с оборудованием, которое не торопилось. Хороший инженер не заполняет паузы.
– Даниил, – сказала она наконец. – Сколько детей у вас есть?
Он не сразу понял, почему она спрашивает именно это. Потом понял – и понял именно потому, что она спросила это так, как спрашивают вещи, ответ на которые уже знают и которые произносят не ради информации, а ради чего-то другого.
– Двое, – сказал он. – Дочь, одиннадцать лет. Сын, восемь. Живут здесь, в Дубне.
Она кивнула. Очень медленно. Повернулась к нему и посмотрела ему в глаза – первый раз за весь разговор, до этого смотрела мимо или на бумаги, что было у неё, кажется, нормой.
– Я собираюсь сказать вам кое-что, – произнесла она. – Мне нужно, чтобы вы выслушали до конца, прежде чем задавать вопросы. Хорошо?
– Хорошо.
– Это будет неполно. Я не скажу вам всё, потому что часть того, что я знаю, я знаю недостаточно хорошо, чтобы говорить вслух. Понимаете разницу?
– Понимаю, – сказал он. И понял – не как вежливое согласие, а как реальное понимание: она разграничивала степени достоверности, это было корректно.
Она отошла от стола. Встала у доски – не чтобы что-то рисовать, просто встала. Руки опустила вдоль тела, что для неё было, кажется, нейтральной позицией.
– В данных NICA-3 за последние три года есть структура, – сказала она. – В корреляционных матрицах КГП-экспериментов. Я нашла её пять дней назад. Она воспроизводится на трёх независимых массивах данных. Она также присутствует – слабее, на пределе статистики – в архивных данных RHIC.
Он слушал.
– Эта структура не является артефактом детектора и не является случайной флуктуацией. – Она остановилась. – Вероятность случайного возникновения – порядка десяти в минус сто восемьдесят седьмой степени.
Даниил знал физику достаточно хорошо, чтобы понимать, что это число означало практически. Оно означало «не случайно» с такой же степенью уверенности, с какой вообще что-либо означало «не случайно» в экспериментальной науке.
– Хорошо, – сказал он. – Что это за структура?
– Последовательность простых чисел, вложенная в 11-мерное фазовое пространство топологических дефектов. – Она говорила ровно, как читала список. – Механизм носителя – топологические инварианты при адронизации плазмы. Они не стираются при фазовом переходе. Каждый раз, когда мы воссоздаём кварк-глюонную плазму, мы считываем одну и ту же запись.
– Запись.
– Да.
– Вписанную кем?
Первый раз за разговор она замолчала не по содержательной причине – не потому что формулировала мысль, а потому что вопрос её что-то задел. Он видел это.
– Я не знаю, – сказала она. – Это один из открытых вопросов. Я знаю, как хранится. Я не знаю ещё, что это означает за пределами первого уровня и откуда исходит.