Эдуард Сероусов – Реликтовый Код (страница 3)

Из черновиков профессора Хиро Каваками, 12 сентября 2021:

Я понял сегодня утром кое-что важное – или, по крайней мере, думаю, что понял. Термодинамические состояния стираются при фазовом переходе. Топологические инварианты – нет. Это стандартный результат, я знаю его двадцать лет. Но я никогда не думал о следствии: если информация закодирована топологически, она не просто устойчива к термодинамическому шуму – она принципиально не поддаётся стиранию без нарушения топологии. А нарушение топологии требует инстантонного события, которое само является наблюдаемым. Стереть запись невозможно, не оставив следа.

Это элегантно. Это пугает меня именно потому, что элегантно.

Элегантно. Хана прочла это слово у Каваками и почувствовала укол узнавания – именно это слово она про себя думала уже сутки. Элегантный механизм. Элегантный носитель. Наилучший из возможных – потому что использует физику, которую нельзя обойти, нельзя заглушить, нельзя подделать. Если ты знаешь, как воссоздать кварк-глюонную плазму, ты автоматически знаешь, как прочитать то, что в неё вписано. Никакого специального оборудования. Никакого словаря, который можно потерять. Вся необходимая информация – в самой физике эксперимента.

Это предполагало, что отправитель знал: рано или поздно читатель научится делать именно это.

Хана поняла, что снова стоит у окна. Она не помнила, как встала.

Двор был всё тот же – скамейка, берёза, треснутая урна. Голубей уже не было. Небо за несколько часов прошло путь от полудня к середине дня, к тому неопределённому серому, которое бывает в апреле, когда облака не дают тени, но и солнца не пропускают. Кто-то во дворе разговаривал по телефону на ходу – она видела только спину, слышала обрывки: «…скажи ему завтра, я не смогу…» Обычный разговор. Обычный человек. Обычный день.

Она подумала: вот этот человек во дворе не знает ничего. Он идёт куда-то по каким-то своим делам, не зная, что в данных четырёх коллайдеров по всему миру, зашитая в фазовый переход через десять микросекунд после начала всего, лежит структура, которая не является случайной.

Потом подумала: я знаю. Это ничего не меняет. Человек во дворе всё равно куда-то идёт, и разговаривает по телефону, и завтра скажет кому-то то, что не смог сказать сегодня.

Она вернулась к черновикам.

Из черновиков профессора Хиро Каваками, 17 ноября 2021:

Я не сплю нормально уже восемь месяцев. Это не жалоба – это наблюдение. Любопытно, что мозг адаптируется: я перестал замечать усталость как состояние и начал замечать только её конкретные проявления – ошибки в вычислениях, замедление реакции на слова в разговоре, момент, когда чтение статьи перестаёт давать информацию и начинает давать только слова.

Сегодня я проверял данные PHENIX за 2020 год – не опубликованные, предварительные, которые мне передал Харрис по личной просьбе, думая, что меня интересует статистика пион-пионных корреляций. Структура там тоже есть. Слабее, зашумлённее, но есть. Харрис не знает, что я её видел. Я не сказал ему.

Я не сказал никому ещё. Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Я пытаюсь понять, в каком именно смысле это неправильно, прежде чем нарушить.

В медицинском разделе сводного отчёта RHIC за 2020 год – который я получил в рамках межинституционального соглашения и который не предназначен для публичного распространения – есть один случай, который меня не отпускает. Сотрудник ускорительного отдела, сорок два года, работал на RHIC с 2017 года. В январе 2020-го поставили диагноз: диффузная аксональная нейродегенерация нетипичного характера. Скорость прогрессирования – в три-четыре раза выше, чем у описанных в литературе случаев той же нозологии. Имя в отчёте не указано – только номер случая и занимаемая должность. Я перечитал этот абзац семь раз. На восьмой раз закрыл документ.

Это, вероятно, совпадение. Их много бывает в медицинской статистике. Один случай – не статистика.

Я закрыл документ.

Хана прочла эту запись медленно. Потом ещё раз – с начала. Потом посмотрела на дату: 17 ноября 2021 года. Каваками работал на RHIC с 2018 по 2021 год, она знала это из его официального CV. Он был там. Он видел эти данные в реальном времени.

Сорок два года. Работал с 2017-го. Диффузная нейродегенерация нетипичного характера.

Она написала это у себя в блокноте под остальными заметками, ничего не выделяя, просто как факт. Один случай – не статистика. Каваками сам написал это. Он был прав – формально. Один случай ничего не доказывал.

Она сделала пометку: проверить RHIC – медицинская статистика 2017–2021.

Отложила блокнот.

Снаружи стемнело – незаметно, пока она читала. Двор был теперь пустым и тёмным, фонарь у скамейки горел, и берёза в его свете казалась другой, более плоской, как нарисованной. Хана посмотрела на часы: 22:14. Она провела в кабинете больше сорока часов, выходя только до туалета и автомата с едой в коридоре.

Она взяла блокнот и перечитала всё, что написала за двое суток.

Факты: структура воспроизводится на трёх независимых массивах NICA-3. Структура присутствует в данных RHIC, слабее, но достоверно. Структура является последовательностью простых чисел в 11-мерном фазовом пространстве топологических инвариантов. Вероятность случайного возникновения – 10⁻¹⁸⁷.

Механизм носителя: топологические дефекты при адронизации КГП сохраняют инварианты, не поддающиеся термодинамическому стиранию. Каждый сеанс коллайдера воссоздаёт условия перехода и считывает ту же информацию.

Открытые вопросы: что означает структура за пределами первого уровня – простых чисел. Каков механизм действия, а не только хранения. Почему 11 измерений. Откуда исходит.

И отдельно, внизу страницы, не связанное пока ни с чем: 1 случай нейродегенерации, RHIC, 2020. Каваками закрыл документ.

Хана закрыла блокнот.

Встала, сложила черновики Каваками в стопку и убрала в ящик стола. Надела куртку. Выключила основной монитор, оставив второй работать – он продолжал считать что-то долгое и терпеливое, чему потребуется ночь. Это было нормально. Машины считали ночами, пока люди спали.

Она вышла в коридор. Закрыла кабинет на ключ. Постояла секунду в пустом коридоре, где пахло старой краской и слабым дезинфектором, прислушиваясь к тому, как тихо работает вентиляция в стенах.

На первом этаже у выхода горела одна лампа из трёх. Она вышла на улицу – апрельский воздух был холодным, почти ночным, пах прелым листом и водой из Волги, которую не было видно за деревьями, но которая угадывалась по особому качеству воздуха над тёмной водой. Хана остановилась на крыльце, достала сигареты, закурила. Стояла и смотрела на тёмный двор – пустую скамейку, берёзу, фонарь.

Она думала: Каваками знал это в 2021 году.

Она думала: он закрыл документ.

Сигарета догорела. Она затушила её об урну с треснутым краем, убрала окурок, как всегда, в карман – привычка из детства в стране, где бросать мусор на улице считалось недопустимым. Пошла к выходу с территории. Считала шаги – не специально, просто ноги сами считали.

Через два квартала была её квартира.

Она войдёт, выпьет воды, ляжет. Скорее всего не уснёт до двух. Но ляжет. Потому что через восемь часов нужно будет снова думать, и для этого мозг должен был успеть сделать что-то, что он делал только горизонтально и с закрытыми глазами – что-то с накопленным за двое суток материалом, что-то, что наутро иногда давало ответ, а иногда давало только новый вопрос.

Она знала, какой вопрос будет её ждать утром.

Один случай нейродегенерации. Каваками написал: Это, вероятно, совпадение. Написал это так, как пишут вещи, в которые не верят, но хотят поверить.

Она тоже хотела поверить. Это она понимала о себе с полной ясностью, стоя в апрельской темноте в двух кварталах от института, где машина продолжала считать что-то долгое. Один случай – не статистика. Это правда. Это также правда, что правда о статистике иногда начинается с одного случая.

Ключ в замке. Дверь. Тишина квартиры, которая пахла её отсутствием последних двух суток.

Она поставила чайник, хотя чай пить не собиралась. Просто для звука.

Глава 3. Медицинская статистика

Административный корпус NICA-3, Дубна. Конец апреля 2031

Медицинский отчёт приходил каждый квартал, и Даниил каждый квартал его читал.

Это была его привычка – не регламент, именно привычка, выработанная за восемь лет работы с людьми, которые обслуживали оборудование весом в несколько тысяч тонн при температурах, давлениях и уровнях излучения, несовместимых с чем-либо разумным. Главный инженер-ускорительщик отвечал за машину. Но машину обслуживали люди. И люди ломались тихо – не так, как рвались сверхпроводящие кабели или отказывали системы охлаждения: не с сигналом на пульте, не с мигающим красным индикатором, а постепенно и незаметно, пока не становилось поздно.

Поэтому он читал отчёт. Четыре раза в год, в первую неделю после его поступления, прямо здесь, в небольшом угловом кабинете административного корпуса, куда переехал три года назад, когда его предыдущий кабинет понадобился под новый серверный узел.

Апрельский отчёт лежал перед ним с утра. Он добрался до него только сейчас – после двух совещаний, внеплановой замены криоблока на участке Б-7 и разговора с поставщиком, который снова срывал срок по вакуумным фланцам.