Эдуард Сероусов – Реликтовый Код (страница 5)
– А ваша дата – 14 марта 2028-го. Это совпадает с датой модернизации кольца.
– Да. NICA-3 с 2028 года работает на энергиях, необходимых для стабильной кварк-глюонной плазмы. До этого – нет. RHIC работал на этих энергиях раньше, с 2017-го примерно.
– И нейродегенерация в RHIC?
Она снова посмотрела на него – внимательно, как смотрят на человека, который задал правильный вопрос.
– Я сделала пометку проверить, – сказала она. – Я нашла в черновиках моего научного руководителя упоминание одного случая, 2020 год. Один случай – не статистика. Но я не успела проверить систематически.
Он кивнул. Сидел тихо, глядя на доску за её спиной – схемы, стрелки, два слова в кружке, которые он не мог прочесть с этого расстояния.
– Хана Давидовна, – сказал он медленно, – я правильно понимаю: вы говорите, что корреляция между работой установки на определённых энергиях и ростом нейродегенерации среди персонала – не случайная.
– Я говорю, что такая корреляция существует. Механизм, который мог бы её объяснить, – я не готова назвать его доказанным. Я готова назвать его единственной рабочей гипотезой, которая у меня есть.
– Что за механизм?
Она помолчала. Сложила руки – не скрестила, а именно сложила, правая рука обхватила левое запястье, привычный жест человека, сдерживающего импульс что-то сделать руками.
– Фундаментальная физическая константа. Электромагнитного взаимодействия. Есть теоретические основания полагать, что она не является абсолютно фиксированной – что акт воссоздания кварк-глюонной плазмы в лаборатории при достаточных энергиях может влиять на её значение. Медленно. Очень медленно. Но…
– Но достаточно для биохимии.
Она посмотрела на него. В её взгляде было что-то, что он не сразу смог описать. Не облегчение от того, что её поняли – скорее нечто более тёмное. Нечто, похожее на то, что чувствуют, когда факт, существовавший только у тебя в голове, впервые становится словами, произнесёнными другим человеком, – и от этого перестаёт быть обратимым.
– Нейроны – постмитотические клетки, – сказала она. – Они не делятся, не обновляются. Накапливают повреждения. Если постоянная электромагнитного взаимодействия изменилась – даже незначительно – нейронная биохимия ощутит это раньше всего остального.
В кабинете было тихо. Где-то в здании работал лифт – слабый механический гул сквозь стену. В коридоре прошёл кто-то с быстрыми шагами, замолчал за поворотом. Хана стояла у доски и смотрела мимо него.
Даниил думал.
Он думал не о цифрах – цифры он уже держал в голове. Он думал о четырнадцати людях из своего медицинского отчёта. Он знал некоторых из них лично: Петров из калибровочной группы, пятидесяти двух лет, работал здесь дольше него самого; Юнь Сяолань, тридцать семь, единственный специалист по криогенным системам китайского происхождения в его отделе, она собиралась в октябре взять отпуск и съездить домой. Он знал их не как числа в отчёте. Он знал их как людей, с которыми пил кофе в столовой и обсуждал температурные расширения магнитных зажимов.
Он также думал о своих детях. Одиннадцать и восемь лет. Живут здесь, в Дубне.
– Вы давно это знаете? – спросил он.
– Пять дней.
– Пять дней. – Он не вложил в это осуждение. Просто зафиксировал.
– Мне нужно было убедиться, что это не ошибка.
– Убедились?
– Насколько возможно в одиночку за пять дней.
Он кивнул. Встал. Прошёл к окну – туда, где она стояла несколько минут назад, у доски, – и остановился, глядя во двор. Солнце к вечеру вышло из-за туч и теперь косо лежало на крыше детекторного корпуса, делая его менее серым, почти жёлтым. Вентиляционные шахты отбрасывали короткие тени.
– Хорошо, – сказал он.
Это было его слово для ситуаций, когда информация принята и теперь нужно понять, что с ней делать. Не «хорошо» в смысле «хорошо». В смысле: принято, продолжаем.
Он вернулся к столу. Взял чистый листок из стопки её бумаг – она не возразила – и ручку. Написал сверху:
– Если в RHIC началось в 2017-м, – сказал он, не поднимая взгляда, – у них там уже четыре года форы. Нейродегенерация там должна быть значительно выше нашей нынешней.
– Да.
– Вы можете это проверить?
– Публичные данные – частично. Официальная статистика по персоналу RHIC закрыта. Но есть публикации по нейродегенеративным заболеваниям в Бруклинском и Саффолкском округах – там живёт большинство сотрудников Брукхейвена. Если тренд достаточно сильный, он должен быть виден на популяционном уровне.
– Значит, нужно смотреть популяционную эпидемиологию.
– Да.
Он продолжал писать. Цифры сами выстраивались в список – не хаотично, а как элементы диагностики неисправности: симптом, дата начала, возможная причина, подтверждение или опровержение. Это была его профессиональная логика, и она работала одинаково – что для криогенного насоса, что для чего-то, у чего пока не было названия.
– Хана Давидовна, – сказал он, не отрывая ручку от бумаги, – вы можете остановить установку?
Тишина была недолгой.
– Технически – нет, – сказала она. – У меня нет таких полномочий. Я теоретик, не операционный персонал. Формально даже вы не можете остановить её без санкции руководства института.
– Я спросил не «имею ли я право». Я спросил «можете ли вы». В техническом смысле.
Она помолчала дольше.
– Нет, – повторила она. – Не в том смысле, что вы имеете в виду. Остановка NICA-3 без официального решения – это не переключение тумблера.
Он кивнул. Снова посмотрел на свой листок. Дописал последнюю строчку, поставил точку, отложил ручку. Лист выглядел как рабочий документ – аккуратный, функциональный, с понятной структурой. Именно таким и должен был выглядеть.
– Хорошо, – сказал он ещё раз. – Мне нужны ваши данные по RHIC, как только вы их проверите. И всё, что есть по механизму – пусть не доказанному, рабочая гипотеза тоже подойдёт.
– Я дам вам, когда будет что давать.
– Договорились.
Он сложил листок – вчетверо, как первые два, убрал в нагрудный карман. Встал. Надел куртку, которую снял, войдя – он всегда снимал куртку в чужом кабинете, ещё одна привычка, значения которой он никогда не анализировал.
У двери он остановился.
– Хана Давидовна. – Она подняла взгляд. – Вы сказали, что не скажете всего. Это я понимаю. Но вы сказали мне достаточно.
Это не было вопросом. Она кивнула – медленно, один раз.
– Достаточно, – согласилась она.
Он вышел.
В коридоре было прохладно и пусто – пятый час, народ уходил домой. Он прошёл до конца коридора, спустился по лестнице, вышел из корпуса. Постоял на крыльце. Апрельский вечер, солнце уже за деревьями, воздух пах рекой – тем особенным запахом, который в Дубне был зимой и летом разным, а весной не похожим ни на что другое. Где-то играл ребёнок – детская площадка за жилым корпусом, три квартала отсюда.
Он достал листок из кармана. Развернул. Посмотрел на последнюю строчку, которую дописал в кабинете у Ханы.
Потом ещё ниже, позже – потому что у него была привычка дописывать в список то, что приходило в голову уже после:
Он сложил листок обратно. Убрал в карман. Достал телефон, набрал жене – она ответила после второго гудка.
– Лена, я задержусь. Нет, не из-за оборудования. – Пауза. – Скоро приду. Как Митя с Катей?
Пока она отвечала, он смотрел на главный корпус института – тёмное стекло фасада, несколько освещённых окон на верхних этажах. Одно из них, наверное, было её кабинетом.
– Хорошо, – сказал он в трубку. – Хорошо, Лена. Пока.
Убрал телефон. Снова достал листок. Снова развернул его.
На обороте чистой стороны написал три столбца:
Он смотрел на пустой третий столбец. Начал думать.
Глава 4. Наследие
Папка называлась «Черновики. HK». Одиннадцать текстовых файлов, датированных с марта 2021-го по октябрь 2027-го. Хана открыла их все сразу – разложила по горизонтали на второй мониторе в хронологическом порядке – и начала читать с начала.