Эдуард Сероусов – Реликтовый Код (страница 6)

Не выборочно. Подряд.

Она выделила для этого день – нормальный рабочий день, когда можно было бы делать другое: верифицировать данные, писать, думать о том, что сказал Даниил. Вместо этого она закрыла дверь на ключ изнутри, поставила чайник, придвинула кресло ближе к экрану и начала читать с файла номер один.

Это было правильно. Прежде чем двигаться дальше, нужно было знать, где шёл он.

Первые месяцы черновиков – март – декабрь 2021 года – читались как протокол эксперимента. Каваками был аккуратен: даты, числа, формулировки с оговорками. Он фиксировал каждый шаг верификации так, как Хана фиксировала свои, – с той же профессиональной скрупулёзностью и с тем же нарастающим, тщательно сдерживаемым осознанием, что верификация не опровергает, а подтверждает. Один массив данных. Два. Три. Архивы RHIC, сравнение с PHENIX, разговор с коллегой Харрисом, которому он не сказал правду о том, что именно ищет.

Она узнавала в этом себя. Не потому что они были похожи – Каваками, которого она знала лично, был человеком другого склада, более осторожным, более формальным, с привычкой взвешивать слова, которой у неё никогда не было. Но методология была одинаковой: сначала убедись, что не ошибаешься. Потом убедись ещё раз. Потом ещё.

Разница была в том, что у неё был Даниил на пятый день. У него – никого.

Из черновиков профессора Хиро Каваками, 8 июня 2021:

Я пытался сформулировать, кем мог быть отправитель, и обнаружил, что у меня получается не один ответ, а три – причём они не исключают друг друга, что само по себе является проблемой, потому что с точки зрения физики это означает, что различить их, не получив дополнительных данных, невозможно.

Первый: отправителя нет. Структура является следствием, а не замыслом. Вселенная информационно замкнута – голографический принцип в его сильной форме – и то, что мы видим, является не посланием в коммуникативном смысле, а структурным свойством начальных условий. Мы смотрим на закон природы, записанный в топологии фазового перехода, и принимаем его за текст. Отправителя нет, есть только мы, видящие то, что всегда было здесь.

Второй: отправитель существовал в предыдущем цикле Вселенной. Если циклический сценарий космологии верен, то до нашего Большого взрыва была другая Вселенная. В ней развилась цивилизация, дошедшая до той же точки, что и мы – до кварк-глюонной плазмы в лаборатории – и каким-то образом вписавшая информацию в начальные условия следующего цикла. Механизм неясен, но топологически это допустимо: определённые инварианты могут быть инвариантны относительно сингулярности Большого взрыва. Тогда то, что мы читаем, – это инструкция или карта. От тех, кто прошёл этот путь раньше нас.

Третий – этот вариант я записываю с наибольшей неохотой, потому что он наиболее неприятен: те, кто прочитал послание до конца, не выжили. Они вписали предупреждение в начальные условия следующего цикла перед тем, как исчезнуть. Каждая цивилизация, добравшаяся до КГП-порога, получает это же сообщение. Великое молчание Вселенной объясняется именно так: не потому что разумных цивилизаций нет, а потому что каждая из них дочитывала это до конца – и переставала существовать.

Я не знаю, какой из трёх вариантов верен. Я не уверен, что это вообще узнаваемо без дочтения. Это, по-видимому, и есть структура ловушки.

Хана остановилась.

Перечитала последнее предложение. Структура ловушки. Он написал это в июне 2021 года. Она читала это в мае 2031-го. Десять лет разницы, одна и та же точка маршрута.

Она встала, налила чай – чайник давно остыл, она этого не заметила – и выпила холодным, стоя у окна. Двор внизу был обычным: несколько машин у корпуса, кто-то разговаривал у входа, голуби на карнизе детекторного зала, которые были здесь, кажется, всегда. Май в этом году был холодным, деревья распустились поздно и стояли в том промежуточном состоянии, когда листья уже есть, но ещё не полностью развернулись – полупрозрачные, нежные, совершенно неготовые к тому, что с ними сделает лето.

Она вернулась к черновикам.

К осени 2021 года тон записей изменился. Не резко – постепенно, как меняется освещение в течение дня: в один момент не заметить, а потом оглянуться и увидеть, что стало значительно темнее. Вопросов стало меньше. Констатаций – больше. Синтаксис сократился. Каваками перестал оговариваться и уточнять – писал короче, прямее, как человек, у которого кончается время или кончается желание делать вид, что у него его много.

Из черновиков профессора Хиро Каваками, 3 октября 2021:

Я провёл три недели, пытаясь сформулировать, кому я мог бы это сказать. Список получился короткий. Каждое имя на нём я потом вычёркивал – по разным причинам, но все причины сводились к одному: я не знаю, как сказать это так, чтобы последствием не стало что-то хуже молчания.

Знание не является нейтральным. Это первое, что я понял правильно. Я всегда думал, что этические вопросы возникают на стадии применения. Оказывается – нет. Иногда они возникают на стадии передачи.

Из черновиков профессора Хиро Каваками, 19 февраля 2022:

Сегодня я принял решение. Не о том, что говорить – о том, что не говорить. Данные будут засекречены. Официальная версия: технический сбой в протоколе калибровки, первичные данные скомпрометированы, необходима повторная верификация с нуля. На практике: три сервера с копиями данных будут уничтожены в рамках планового обновления оборудования. Это произойдёт в марте.

Я понимаю, что это неправильно. Я понимаю, что это нарушает всё, что я считал своим профессиональным кодексом. Я также понимаю, что у меня нет способа передать это знание, не запустив процесс, которого я не могу ни контролировать, ни остановить.

Может быть, кто-то найдёт снова. Через год, через десять, через пятьдесят. Это неизбежно – физика установок совершенствуется, методы анализа улучшаются. Кто-то придёт к той же точке. Я не могу этого предотвратить. Я могу только отодвинуть.

Я живу с этим.

Хана прочитала это дважды и поняла, что сидит неподвижно с руками, сложенными на столе. Она разжала пальцы. Посмотрела на экран.

Каваками написал это в феврале 2022 года. В марте того же года на RHIC произошёл «технический сбой», вследствие которого несколько серверов с первичными данными были заменены в рамках планового обновления. Она знала об этом – это было в архивных журналах института, которые она просматривала при подготовке к работе на NICA-3. Ничего подозрительного, рутинная процедура.

Она помнила, как читала эту запись тогда и не задержалась на ней ни на секунду.

Продолжила читать. 2022 год, 2023-й. Черновики становились реже – не потому что ему было меньше, что записывать, а потому что, судя по тексту, он стал тщательнее выбирать, что именно фиксировать. Записи короче, промежутки длиннее. Вопросов почти не осталось – только периодические возвращения к трём версиям отправителя, которые он перебирал снова и снова, как перебирают тяжёлые предметы в поисках того, который можно поднять.

Потом – запись от 14 сентября 2023 года.

Из черновиков профессора Хиро Каваками, 14 сентября 2023:

Мне нужно написать это, потому что если я не напишу – буду думать, что это можно не записывать, и это будет ложью.

Рут Бенджамин. RHIC, 2018–2020. Нейроглиома, диагноз март 2023, летальный исход предположительно 2024. Если это так, я несу прямую ответственность.

Она работала на RHIC в те же годы, что и я. Она была там раньше меня – с 2018-го. Я пришёл в 2019-м. Мы пересекались. Я знал её как человека с правильными вопросами и с привычкой не отступать, когда данные давали неудобный результат. Я уважал её.

Нейроглиома. Быстропрогрессирующая, по характеристикам из медицинского реестра – нетипичная по скорости. Та же клиническая картина, что в случае из отчёта 2020 года, который я закрыл и не стал думать дальше.

Хана не знает. Она не должна знать – не сейчас, не от меня. Если она узнает, пусть узнает тогда, когда у неё будет что-то большее, чем моя вина. Пусть узнает тогда, когда сможет с этим что-то сделать.

Или пусть не узнает никогда. Я не знаю, что лучше.

Хана прочитала это.

Потом прочитала ещё раз – с начала, медленно, каждое слово. Потом третий раз, ещё медленнее, как если бы при достаточно медленном чтении текст мог оказаться другим.

Он не оказался другим.

Она встала. Не резко – просто встала, аккуратно, как встают, когда тело требует сменить положение, а голова занята другим. Надела куртку, которая висела на спинке кресла. Вышла в коридор, спустилась на первый этаж, вышла на улицу.

Закурила.

Стояла на крыльце теоретического корпуса и курила, глядя на двор – тот же двор, который видела из окна второй этаж: машины у корпуса, кто-то разговаривал у входа в административное здание, голуби на карнизе, полупрозрачные майские листья на берёзе. Всё то же самое, что три минуты назад. Всё совершенно то же самое.

Рут Бенджамин. RHIC, 2018–2020.

Её мать работала на RHIC с 2017 по 2020 год, когда центр начал сворачивать программу тяжёлых ионов и персонал начали сокращать. Хана знала это. Она знала хронологию маминой карьеры так, как знают биографию близкого человека: не как список дат, а как фон к воспоминаниям. 2017-й – переезд в Брукхейвен, новый контракт, Хана была тогда в Берлине, они говорили по телефону раз в неделю. 2020-й – возвращение в Израиль, потом в Германию, консультационная работа, которая постепенно становилась меньше и тише.