Эдуард Сероусов – Реликтовый Код (страница 8)
– Интересная?
– Очень. – Это было искренне, и мама это услышала, потому что засмеялась – тихо, как она всегда смеялась, – и сказала что-то о том, что когда Хана говорит «очень», значит она уже три дня не спала нормально, на что Хана ответила, что это нормально, что это часть процесса, что она в порядке.
Мама спросила про Дубну. Хана рассказала – коротко, несколько предложений про институт, про реку, которую видно из окна, про то, что вкусно и дёшево можно есть в столовой, если приходить не в час дня. Мама слушала. Потом сказала, что гордится ею – не пафосно, просто так, как говорят очевидные вещи: как сообщают о погоде или о том, что вода холодная.
На экране что-то мигнуло – очередной цикл вычислений завершился, нужно было смотреть.
– Мам, я перезвоню, хорошо? Тут как раз…
– Конечно. Работай. Целую.
– Я тоже. Пока.
Она положила трубку и посмотрела на экран. Потом снова и снова: в октябре был звонок, в ноябре – короткое письмо, в декабре – новогоднее. В январе 2024-го мама написала, что плохо себя чувствует и собирается к врачу. В феврале пришёл диагноз. В марте Хана прилетела на две недели – это был единственный раз, когда она видела маму уже после, уже знающей. В июне прилетела ещё раз. В октябре получила письмо от тёти.
Тот сентябрьский звонок.
Хана не перезвонила в тот вечер. Что-то кончилось на экране, потом началось следующее, потом был ночной сеанс, потом утро.
Она перезвонила через четыре дня.
Сигарета догорела. Хана стояла на крыльце, держа пустой окурок, и смотрела на двор. Берёза у скамейки. Голуби. Фонарь над входом в административное здание, который горел даже днём, потому что датчик света в нём давно барахлил и никто не менял.
Она выбросила окурок. Поправила воротник куртки – не потому что было холодно, просто руки нашли что делать. Постояла ещё секунду.
Потом вернулась в корпус, поднялась на второй этаж, вошла в кабинет. Закрыла дверь. Сняла куртку. Налила ещё чай – на этот раз горячий, чайник она включила перед тем, как вышла.
Открыла следующий файл в хронологическом порядке – файл номер два из папки «Черновики. HK», датированный 19 марта 2021-го. Она уже читала его вскользь в первую ночь. Теперь читала по-другому.
Снаружи майский день шёл своим чередом. Голуби сидели на карнизе. Кто-то разговаривал у входа в административное здание. Полупрозрачные молодые листья берёзы двигались от слабого ветра, который она не чувствовала отсюда.
Она читала.
Глава 5. Три группы
Апрель в Лонг-Айленде заканчивается запоздало и неохотно: долго держит холод, цепляется за него, отпускает лето с видимым усилием. Брукхейвенская национальная лаборатория стоит посреди соснового леса в округе Саффолк, и сосны в это время года стоят плотно, почти без просветов, и лес вокруг кампуса создаёт ощущение тихой замкнутости, которое приезжие физики обычно ценили, а местные перестали замечать.
Джеймс Холлоуэй, двадцать шесть лет, аспирант второго года группы ядерных столкновений, заметил аномалию в пятницу вечером – что само по себе не было необычным: интересные вещи в физике высоких энергий имели привычку происходить именно в пятницу вечером, когда уже нельзя ни с кем поговорить и нет смысла идти домой.
Он работал с архивными данными RHIC – не своими, чужими. Его научный руководитель, профессор Коэн, попросил его провести ретроспективный анализ статистики пион-протонных корреляций за 2019–2021 годы: скучная работа по проверке методологии для новой статьи. Холлоуэй скучную работу делал хорошо – именно потому что скучную, а не несмотря на это: он был аккуратен с данными, которые не считал интересными, потому что именно там, по его опыту, можно было пропустить что-то важное.
В десятом часу вечера, когда в корпусе уже почти никого не было, он запустил визуализацию корреляционных матриц в расширенном фазовом пространстве – нестандартный шаг, который не требовался для задачи, просто привычка смотреть на данные под разными углами прежде чем закрывать файл. Одиннадцать измерений. Проекция по осям три, семь, одиннадцать.
Он смотрел на экран довольно долго, прежде чем понял, что именно видит. Потом записал в блокнот несколько строк. Потом закрыл визуализацию и открыл снова – иногда артефакты рендеринга исчезали при повторном запуске. Этот не исчез.
Он написал профессору Коэну короткое письмо:
Коэн ответил в субботу утром:
В воскресенье Холлоуэй перепроверил всё, что мог перепроверить в одиночку. В понедельник в 10:00 он вошёл в кабинет Коэна с ноутбуком и объяснил, что нашёл. Коэн слушал молча. Задал три вопроса – точных, как хорошие вопросы всегда бывают точными, – и попросил оставить материалы.
Холлоуэй оставил. Вышел в коридор. Пошёл к автомату за кофе, потому что разговор занял двадцать минут вместо предполагаемого часа, и что-то в этой краткости было неправильным.
Во вторник Коэн написал ему, что встреча отменяется, что данные по пион-протонным корреляциям нужно поставить на паузу, что он объяснит позже. В среду вечером ему позвонили из административного офиса и сообщили, что в четверг в 14:00 его ждут там – не уточняя, кто и зачем.
В четверг в 14:00 в административном офисе, в стандартной переговорной комнате с белыми стенами и пластиковым столом, за которым обычно обсуждали гранты и публикационные права, сидел незнакомый мужчина в хорошем сером костюме. Он представился советником по безопасности технологических программ Министерства энергетики. Попросил Холлоуэя описать своими словами, что именно он обнаружил в данных RHIC. Холлоуэй описал – точно, корректно, как привык. Мужчина слушал, не перебивая.
В конце он сказал, что данные подпадают под временный режим контроля, пока проходит техническая экспертиза, что это стандартная процедура для непредвиденных находок в государственно финансируемых архивах, что Холлоуэю будет предложена соответствующая компенсация за приостановку работы, что он всё правильно сделал, обратившись к руководителю, и что лаборатория ценит его профессионализм.
Холлоуэй вышел из переговорной в 14:47 и остановился в коридоре, глядя на сосновый лес за стеклянной стеной здания. Он думал о том, что вся эта встреча длилась сорок семь минут и ни разу – ни разу – человек в сером костюме не спросил его, что он думает об этой структуре. Только что он видел. Не что это означает – что он видел.
Это, понял Холлоуэй, было хуже всего остального.
Мариэль Дюфур никогда не любила препринты.
Не потому что была против принципа открытости данных – она была за, она несколько лет назад даже подписывала открытые письма в защиту открытого доступа. Но препринт требовал принятия решения о публикации раньше, чем данные прошли достаточную верификацию, и это противоречило её природе: она была из тех физиков, которые перепроверяют результат семь раз, прежде чем сообщить о нём коллегам за соседним столом.
В мае 2031 года группа анализа данных тяжёлых ионов LHC, которую она возглавляла уже четыре года, обнаружила аномалию в корреляционных матрицах – ту же, которую нашли в Дубне, ту же, которую нашли в Брукхейвене, хотя Мариэль об этом не знала. Она знала только то, что знала: структура воспроизводится, вероятность случайности исключена, механизм неясен, публиковать это нужно. Не потому что хотелось – потому что так работала наука.
Она позвонила двум соавторам, провела три часа в разговорах, написала препринт за выходные – намеренно осторожный, с заголовком, который формулировал проблему как вопрос:
В понедельник в восемь утра препринт был онлайн. Мариэль выпила кофе и посмотрела на него на экране с тем ощущением, которое бывает, когда делаешь что-то, что нужно делать, не зная точно, правильно ли это.
В понедельник в половину третьего дня ей позвонил директор отдела. Не по почте – позвонил.
– Мариэль. Препринт по корреляционным матрицам.
– Да.
– Его нужно отозвать.
Пауза.
– Почему?
– Методологические вопросы, которые нужно уточнить перед публикацией. – Его голос был ровным, как всегда, когда он говорил не то, что думал. – Это займёт несколько дней.
– Какие методологические вопросы? Я провела верификацию на трёх независимых наборах.
– Мариэль. – Небольшая пауза. – Пожалуйста.
Она сидела с трубкой и смотрела в окно – на Женевское озеро, которое в это время года было серым и спокойным, без туристических парусников, которые появятся позже. Директор Моро никогда не говорил «пожалуйста» в рабочих разговорах. Это слово в его исполнении означало, что он сам не знает, что происходит, но то, что происходит, происходит на уровне, который выше него.
– Хорошо, – сказала она.
– Спасибо.
Она отозвала препринт в 14:47. Официальная причина: «по просьбе авторов». Препринт ушёл из индекса через шесть часов после публикации, но успел набрать восемьдесят три загрузки – и среди этих восьмидесяти трёх были люди, которых она не знала и которые читали его, пока он был доступен.