Эдуард Сероусов – Протокол Забвения (страница 9)

Заголовок: «Кто ещё чувствует себя ВЫБРАННЫМ?»

Сотни сообщений. Тысячи.

«Во время той заморозки я почувствовал, что меня… приняли? Не знаю, как объяснить. Как будто сдал экзамен, о котором не знал».

«То же самое! Я всю жизнь ощущала себя странной, не такой как все. А теперь – как будто кто-то сказал: ты достаточно хороша».

«А я – наоборот. Чувствую себя отбракованным. Как дефектный товар на конвейере».

«Мой муж – в первой категории. Я – во второй. Что это значит для нас?»

Марина читала, и с каждым сообщением картина становилась яснее.

Человечество разделилось. Не по географии, не по расе, не по богатству – по какому-то внутреннему критерию, который большинство даже не могло назвать. Одни чувствовали себя «принятыми», «достойными», «выбранными». Другие – «отвергнутыми», «недостаточными», «пустыми».

И, судя по комментариям, первых было меньше. Значительно меньше.

– Вот здесь, – Даниэль указал на сообщение ниже.

«Работаю в лаборатории нейронаук в MIT. Мы провели экспресс-опрос среди сотрудников и студентов. Корреляция с показателями Φ, которые мы измеряли ранее, – почти идеальная. Те, у кого Φ выше 4.7, чувствуют себя "выбранными". Ниже 4.7 – "отвергнутыми". Погрешность – менее 5%».

Марина выпрямилась.

– Они отбирают по уровню сознания.

– Да. – Даниэль повернулся к ней. – И ты – в верхней категории. А я – нет.

Его голос был ровным, но она слышала то, что он скрывал. Боль. Страх. И – хуже всего – стыд. Как будто его результат был личным провалом, а не просто… данностью.

– Даниэль…

– Нет, подожди. – Он встал, снова начал ходить. – Давай подумаем логически. Они отбирают людей с высоким Φ и метакогницией. Зачем? Единственный вариант, который имеет смысл – им нужны наши сознания. Не тела, не ресурсы, не планета. Сознания.

– Для чего?

– Не знаю. Но если они собирают сознания – значит, есть процесс сбора. Момент, когда они… – он замялся, – извлекают то, что им нужно.

– И ты хочешь этому помешать.

Это не было вопросом. Марина знала его двадцать лет. Знала, как работает его голова.

– Да, – сказал он. – Я хочу найти способ защитить тебя.

Она ожидала этого. И всё равно – слова ударили больнее, чем она предполагала.

– Защитить меня, – повторила она медленно.

– Да. Если сбор связан с измерением Φ – значит, теоретически можно снизить показатель. Подавить активность определённых зон мозга. Сделать тебя… невидимой для них.

– Сделать меня другим человеком.

Даниэль остановился.

– Что?

– Моё Φ – это не случайность. Это то, что делает меня мной. Моя способность к рефлексии, к осознанию, к глубокому мышлению. Если ты подавишь это – что останется?

– Ты останешься! Живая, здоровая, рядом со мной…

– Это буду не я.

Тишина. Тяжёлая, давящая.

Марина подошла к нему, взяла за руки. Его ладони были холодными и влажными.

– Послушай меня. Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты хочешь защитить меня – это естественно. Но ты не можешь защитить меня от того, чем я являюсь.

– Я могу попытаться…

– Нет. – Она сжала его руки сильнее. – Даниэль, я не хочу быть защищённой. Не так.

Он смотрел на неё – и она видела, как в его глазах борются два импульса. Любовь, которая хотела удержать. И уважение, которое требовало отпустить.

– Тогда что? – спросил он. – Просто ждать, пока они придут и заберут тебя?

– Я не знаю. Но я знаю, что не хочу убегать от ответа, прежде чем узнаю вопрос.

Флэшбек. Снова без предупреждения.

Ей двадцать два. Первый год резидентуры. Первая смерть на её руках.

Пожилая женщина, семьдесят восемь лет, инсульт. Операция шла хорошо – насколько могла идти хорошо операция на мозге у пациента такого возраста. А потом – кровоизлияние. Массивное, неконтролируемое. Её руки – ещё неопытные, дрожащие – не успели. Ничьи руки не успели бы.

После операции она вышла в пустой коридор и села на пол. Не плакала – не умела плакать от горя, это пришло позже, с годами. Просто сидела и смотрела в стену.

И тогда – снова то ощущение. Раздвоение. Она видела себя со стороны: молодую женщину в хирургическом костюме, с пятнами крови на рукавах, с пустыми глазами. И одновременно – была ею, чувствовала тяжесть в груди, горечь во рту.

Это часть профессии, сказала она себе, наблюдая за собой извне. Люди умирают. Ты будешь терять пациентов. Вопрос не в том, как избежать этого – а в том, как жить с этим.

Она встала. Вернулась к работе. Следующий пациент ждал.

Эта способность – видеть себя со стороны в моменты кризиса – спасала её снова и снова. Когда муж коллеги угрожал ей в коридоре больницы. Когда диагноз матери оказался неоперабельным. Когда она держала в руках мозг ребёнка и знала, что одно неверное движение – и этот ребёнок никогда не заговорит.

Она не сходила с ума. Не выгорала. Не теряла человечность.

Она наблюдала. И действовала.

– Ты хочешь знать, – сказал Даниэль.

Это не было вопросом. Он тоже знал её двадцать лет.

– Да.

– Даже если это опасно. Даже если это означает…

– Даже если.

Он отвернулся, посмотрел в окно. Корабль висел там же – неподвижный, безразличный к их спору.

– Я не могу, – сказал он тихо. – Не могу просто отпустить тебя. Не могу принять, что ты можешь исчезнуть, и я не сделаю ничего, чтобы этому помешать.

– Я не прошу тебя отпустить. Я прошу тебя понять.

– Понять что?

Марина помолчала, собираясь с мыслями. Это было важно – найти правильные слова. Слова, которые он услышит.

– Всю жизнь, – начала она, – я чувствовала, что со мной что-то не так. Не плохое – просто другое. Я видела мир иначе, чем другие люди. Думала иначе. Чувствовала иначе. Это делало меня хорошим хирургом. Это делало меня… мной.

Она подошла к нему, встала рядом.

– И вот – впервые – кто-то подтвердил, что я не выдумывала. Что это реально. Что есть параметр, который можно измерить, и мой показатель – высокий. Не средний, не обычный – высокий.

– Марина…

– Подожди. Дай мне закончить. – Она взяла его за руку. – Я не знаю, что Тихие хотят от нас. Может быть, это ужасно. Может быть, сбор – это смерть в каком-то смысле. Но может быть – нет. Может быть, это что-то, чего мы даже не можем себе представить.

– И ты готова рискнуть, чтобы узнать?