Эдуард Сероусов – Протокол Забвения (страница 18)

Экран погас.

– А потом мы забываем.

В подвале повисла тишина.

Люди на стульях – сорняки, как назвал их Томаш – смотрели на Даниэля. Некоторые с надеждой, некоторые с отчаянием, некоторые с тем особым выражением, которое бывает у людей, узнавших слишком много.

– Протокол Забвения, – сказал Томаш. – Так я это называю. После каждого сбора – вторичное воздействие на оставшихся. Воспоминания не стираются полностью, это было бы слишком заметно. Они… перекодируются.

– Перекодируются?

– Встраиваются в культурную парадигму. Мозг получает сырые данные – зрительные образы, эмоциональные следы – и инструкцию интерпретировать их в рамках того, что он уже знает. Корабль в небе становится «знамением небесным». Сбор становится «вознесением праведных». Исчезновение людей становится «карой божьей» или «эпидемией» или «войной».

– Как это возможно технически?

Томаш пожал плечами.

– Я не нейробиолог, профессор. Это ваша область. Но принцип понятен: они воздействуют на системы формирования нарративов. Левая височная доля, зона Брока. Мы, люди, любим истории. Мы не можем жить без объяснений. Дайте мозгу набор фактов и намёк на историю – он достроит остальное сам.

Даниэль думал о своих исследованиях. О том, как работает память. О пластичности нейронных связей, о конфабуляции, о синдроме ложных воспоминаний.

Это было возможно. Теоретически.

– Но вы помните, – сказал он. – Все эти документы… люди, которые их писали… они помнили.

– Да. – Томаш кивнул. – Протокол работает почти идеально. Почти. Всегда есть исключения. Те, чей мозг сопротивляется перекодированию. Те, чьи воспоминания слишком сильны или слишком странны, чтобы вписаться в нарратив.

– Такие как вы?

Томаш не ответил сразу. Он подошёл к одной из пустых ниш в стене, провёл пальцами по камню.

– Мой дед, – сказал он наконец, – был странным человеком. Он родился в 1910 году, пережил две мировые войны, революцию, диктатуру. Он видел много ужасов. Но ужасы, о которых он рассказывал перед смертью… они не вписывались ни в какую историю.

– Что он рассказывал?

– Сны. Он называл их снами, потому что не знал другого слова. Сны о небе, которое молчит. О людях, которые исчезают ночью и никогда не возвращаются. О том, как утром все забывают их имена. – Томаш повернулся к Даниэлю. – Он думал, что сходит с ума. Я тоже так думал. Пока не нашёл эти документы.

– Когда вы их нашли?

– Двадцать лет назад. Я тогда работал в Ватикане, в архиве. Официально – изучал историю инквизиции. Неофициально… – Он усмехнулся. – Искал доказательства того, что мой дед не был безумцем. Нашёл гораздо больше, чем ожидал.

Даниэль посмотрел на экран, теперь тёмный.

– И вы хранили это всё двадцать лет? Почему не обнародовали?

– А вы бы поверили? – Томаш поднял бровь. – До вчерашнего дня? До того, как корабль повис над Европой?

Даниэль молчал. Ответ был очевиден.

– Я ждал, – продолжил Томаш. – Знал, что они вернутся. Вопрос был только когда. И вот – они здесь. И теперь мои «безумные теории» стали единственным объяснением, которое имеет смысл.

Один из людей на стульях – молодой мужчина с усталым лицом – поднял руку.

– Отец Томаш…

– Я больше не священник, – перебил Томаш мягко. – Оставил сан пятнадцать лет назад.

– Простите. Томаш. Вы сказали, что они приходят каждые десять тысяч лет. Но землетрясение в Лиссабоне было меньше трёхсот лет назад. Как это сочетается?

– Хороший вопрос. – Томаш вернулся к проектору, включил новый слайд.

Карта мира. Точки, разбросанные по континентам, каждая с датой.

– Основной цикл – около десяти тысяч лет. Но это глобальный сбор. Между большими сборами бывают… локальные. Меньшего масштаба. Они забирают не всех, кто прошёл порог, а только тех, кто находится в определённом регионе.

Даниэль изучал карту. Точки в Египте, Китае, Греции, Индии, Мезоамерике, Европе. Даты – от нескольких тысяч лет до нескольких столетий назад.

– 1755 год – это был локальный сбор?

– Судя по всему, да. Только Европа. Землетрясение – это было прикрытие для Протокола Забвения. Массовая травма упрощает перекодирование воспоминаний.

– А сейчас?

Томаш выключил проектор.

– Сейчас – глобальный. Впервые за десять тысяч лет. Вся планета. Все, кто прошёл порог.

В подвале стало ещё тише. Даниэль слышал, как бьётся собственное сердце.

– Сколько? – спросил кто-то из темноты. – Сколько людей они заберут?

– Я не знаю точных цифр, – ответил Томаш. – Но если судить по историческим записям… от пятнадцати до сорока процентов взрослого населения. В зависимости от культуры, генетики, других факторов.

Сорок процентов. Три миллиарда человек.

У Даниэля закружилась голова.

– Почему вы называете нас сорняками? – спросила женщина в деловом костюме. Её голос был ровным, но руки дрожали.

Томаш повернулся к ней.

– Потому что так они нас видят. Или не видят – точнее сказать. Для них есть три категории. «Урожай» – те, кого собирают. «Семена» – те, кто может стать урожаем в следующем цикле. И «сорняки» – те, кто не представляет интереса.

– Это унизительно.

– Это правда. А правда часто унизительна. – Томаш подошёл к женщине, положил руку ей на плечо. – Но у правды есть и другая сторона. Сорняки – это те, кого оставляют. А тех, кого оставляют, не трогают.

– Нас не заберут?

– Нет. Мы им не нужны. Наши сознания недостаточно… – он поискал слово, – …интересны для них.

Даниэль вспомнил разговор с Мариной. Её слова: «Я прошла порог. Ты – нет».

– Моя жена, – сказал он. – Она – урожай.

Томаш посмотрел на него. В его глазах – понимание и сочувствие.

– Мне жаль.

– Мне не нужно сочувствие. Мне нужен способ её защитить.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Вы думаете, что это возможно? – спросил Томаш.

– Я думаю, что должен попытаться.

Томаш кивнул медленно, как будто что-то решал для себя.

– Идёмте со мной. Есть кое-что, что вам стоит увидеть.

Они прошли через боковую дверь в ещё одно помещение – меньше, теснее, заставленное стеллажами с папками и коробками. Архив. Личный архив Томаша, собранный за двадцать лет.

– Здесь – всё, что я нашёл, – сказал он, зажигая лампу. – Документы, свидетельства, анализы. Большая часть – на бумаге, потому что цифровые файлы слишком легко уничтожить.

Даниэль смотрел на полки. Сотни папок, тысячи страниц.

– Двадцать лет работы, – пробормотал он.