Эдуард Сероусов – Протокол Забвения (страница 17)

Комендантский час разогнал людей по домам, но город не спал – он затаился. За закрытыми ставнями горел свет, из-за дверей доносились приглушённые голоса. Люди не могли заснуть. Люди ждали.

Корабль висел в небе – тёмная масса, поглощающая звёзды. В безлунную ночь его геометрия казалась ещё более зловещей: острые углы, невозможные грани, поверхности, которые глаз отказывался воспринимать как единое целое.

Даниэль шёл по узким улочкам Байрру-Алту, стараясь держаться теней. Патрулей он не встретил – видимо, даже армия потеряла интерес к поддержанию порядка. Какой смысл в комендантском часе, когда через два дня мир изменится навсегда?

Церковь Святого Роха он нашёл без труда. Старое здание шестнадцатого века с фасадом, обманчиво простым снаружи, скрывавшим барочную роскошь внутри. Он бывал здесь раньше – туристом, много лет назад, когда Лиссабон был просто городом, а небо – просто небом.

Главные двери были заперты. Но боковой вход – узкая деревянная дверь, почти незаметная в тени контрфорса – оказался открыт.

Даниэль помедлил. Это могло быть ловушкой. Он понятия не имел, кто отправил сообщение и чего хотел. Правительство? Культисты? Безумцы?

Или те, кто действительно знал что-то важное.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было темно.

Не полностью – где-то впереди мерцал слабый свет, – но достаточно, чтобы Даниэль продвигался медленно, держась за стену. Под ногами скрипели старые половицы. Воздух пах ладаном, пылью и чем-то ещё – сыростью, идущей снизу.

Он прошёл через боковой неф, мимо исповедален с резными дверцами, мимо статуй святых, чьи лица терялись в темноте. Свет становился ярче – он исходил из-за алтаря, из двери, которую Даниэль раньше не замечал.

За дверью была лестница. Узкая, каменная, уходящая вниз.

Подвал.

Он спустился.

Помещение было большим – бывший крипт, судя по сводчатым потолкам и нишам в стенах, где когда-то стояли саркофаги. Теперь ниши пустовали, а в центре комнаты стояли складные стулья, расставленные полукругом. На одной из стен – белый экран, перед ним – старый проектор.

Людей было человек двадцать. Разного возраста, разного вида: молодая женщина в деловом костюме, пожилой мужчина в рабочем комбинезоне, подросток с крашеными волосами, пара средних лет, державшаяся за руки. Все они повернулись к Даниэлю, когда он вошёл.

И все – он видел это в их глазах – были «сорняками».

Не теми, кого Тихие считали ценными. Теми, кого оставляли.

– Профессор Коста, – голос раздался справа.

Даниэль обернулся.

Мужчина вышел из тени у дальней стены. Высокий, худощавый, с коротко стриженными седыми волосами и глубоко посаженными глазами. Возраст – около шестидесяти, но двигался он легко, как человек, привыкший к физическому труду. Или к долгим молитвам на коленях.

– Я – Томаш, – сказал мужчина. – Добро пожаловать к сорнякам.

– Вы меня знаете, – сказал Даниэль. Это не было вопросом.

– Вашу работу. Вы изучаете сознание. Измеряете то, что они измеряют. – Томаш указал вверх, на потолок, за которым висел корабль. – Разница в том, что они делают это эффективнее.

– Откуда вы знаете о моей работе?

– Я много чего знаю, профессор. Это моё проклятие. Или благословение. Я так и не решил.

Томаш подошёл к проектору, включил его. Экран засветился белым.

– Вы пришли за ответами. Я не могу обещать, что они вам понравятся. Но я могу обещать, что они – правда. Насколько правда вообще доступна людям вроде нас.

– Людям вроде нас?

– Сорнякам. Тем, кого они не считают достойными сбора. – Томаш улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – Вы ведь знаете свой результат, профессор? Знаете, что не прошли порог?

Даниэль кивнул. Слова застряли в горле.

– Не стыдитесь. Здесь все такие. Мы – те, кого оставят. Вопрос в том, что мы будем делать с этим знанием.

– А что можно сделать?

Томаш не ответил. Вместо этого он нажал кнопку на пульте, и на экране появилось изображение.

Гравюра. Старая, пожелтевшая, с характерным стилем восемнадцатого века.

На переднем плане – Лиссабон. Дома, церкви, корабли в гавани. Люди на улицах – крошечные фигурки, застывшие в панике.

На заднем плане – небо.

И в небе – что-то.

Не солнце, не облако. Геометрическая структура, нависающая над городом. Знакомая структура.

Даниэль подошёл ближе к экрану.

– Это…

– Первого ноября 1755 года, – сказал Томаш. – Лиссабонское землетрясение. Погибло от тридцати до пятидесяти тысяч человек. Цунами. Пожары. Самая страшная катастрофа в европейской истории.

– Я знаю. Но это… – Даниэль указал на структуру в небе.

– Официальная история говорит, что землетрясение было естественным. Тектонические плиты, разлом в Атлантике. Наука. – Томаш помолчал. – Эта гравюра была создана Мануэлем да Силва, придворным гравёром. Через неделю после землетрясения. Её уничтожили по приказу маркиза де Помбала, который руководил восстановлением города.

– Уничтожили?

– Почти. Один экземпляр сохранился в архивах инквизиции. Они всё сохраняли, на всякий случай. Я нашёл его двадцать лет назад, когда работал в Ватикане.

Даниэль молчал. Изображение на экране было невозможным – и одновременно ужасающе знакомым.

– Вы хотите сказать, что землетрясение…

– Я хочу сказать, что 1755 год был сбором. Одним из многих. – Томаш переключил слайд.

Египетские иероглифы.

Даниэль не читал по-египетски, но под изображением был перевод:

«В год тридцатый правления Рамсеса Великого пришло молчание с неба. Три дня длилось оно, и когда закончилось, лучшие из нас ушли к богам. Жрецы забыли свои молитвы. Писцы забыли свои записи. Мы не должны помнить – но я помню. Я, Небмаатра, хранитель храма Амона, пишу это в страхе и надежде. Пусть тот, кто найдёт эти слова, знает: они вернутся».

– Тринадцатый век до нашей эры, – сказал Томаш. – Найдено в гробнице, которую официальная египтология считает «аномалией». Текст не упоминается ни в одном научном журнале. Слишком неудобный.

Следующий слайд.

Китайская рукопись. Изящные иероглифы на шёлке, потемневшем от времени.

«Император У из династии Хань потерял всех мудрецов в одну ночь. Сто двадцать человек – астрономы, философы, врачи. Утром никто не помнил их имён. Только пустые комнаты и незаконченные труды. Придворные говорили о небесном гневе. Я, Сыма Цянь, записываю это, зная, что мои слова тоже будут забыты».

– Второй век до нашей эры, – прокомментировал Томаш. – Сыма Цянь – великий китайский историк. Но этого отрывка нет в официальных изданиях его «Исторических записок». Он сохранился только в частной коллекции, которую я посетил в Тайбэе.

Следующий слайд.

Берестяная грамота. Выцветшие буквы кириллицы, угловатые, древние.

«Пришли тихие. Взяли тех, кто думает глубоко. Священников, книжников, тех, кто ведает тайны. Мы не должны помнить, но я помню. Проклят ли я или благословен? Не знаю. Пишу это, чтобы кто-нибудь знал. Они вернутся. Они всегда возвращаются».

– Новгород, двенадцатый век, – сказал Томаш. – Найдена при раскопках в 1970-х. Официально – «загадочный фрагмент неизвестного происхождения». Хранится в запасниках Новгородского музея. Никогда не выставлялась.

Даниэль отступил от экрана.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что это не первый раз, – перебил Томаш. Его голос был ровным, но в глазах горел огонь. – Они приходят. Регулярно. Каждые десять тысяч лет, плюс-минус несколько столетий. Они сканируют. Они собирают. А потом…

Он переключил слайд.