Эдуард Сероусов – Прививка (страница 9)
«Невозможность лгать», – перевела Анна для себя. Так это звучало в человеческих терминах.
– Лео, – сказала она, – ты читал всё это?
– Да.
– И что ты думаешь?
Он сел на диван напротив неё – серьёзный двенадцатилетний мальчик в очках, которые были чуть великоваты для его лица.
– Я думаю, – сказал он медленно, – что они правы. С их точки зрения.
– Что ты имеешь в виду?
– Они смотрят на людей и видят… – Он поискал слова. – Баги. Ошибки в программе. Страх – баг. Гнев – баг. Ложь – баг. И они исправляют баги. Как программисты.
Анна смотрела на сына и думала о том, что он говорит то, что она сама боялась сформулировать.
– Но мы не программы, – сказала она.
– Нет. – Лео покачал головой. – Но мы и не… – Он запнулся. – Я не знаю, как это сказать. Мы думаем, что наши эмоции – это мы. Но они – просто химия. Гормоны. Электрические сигналы. Если изменить химию…
– То что останется?
– Не знаю. – Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше: не детский страх, а взрослую неопределённость. – Это буду ещё я? Или уже нет?
Анна не ответила. У неё не было ответа.
На четырнадцатый день – две недели в убежище – Анна проснулась от плача.
Мия сидела в кровати, прижимая к груди плюшевого кота – старого, потрёпанного, которого она таскала с собой с трёх лет. Её лицо было мокрым от слёз, и она дрожала.
– Что случилось? – Анна подсела к ней, обняла. – Плохой сон?
– Там было… – Мия всхлипнула. – Там были бабочки. Много-много бабочек. И они говорили, что я тоже стану бабочкой. Но я не хочу. Я хочу остаться собой.
Анна гладила её по волосам, чувствуя, как колотится детское сердце под тонкими рёбрами.
– Это просто сон, милая. Ты в безопасности.
– Но бабочки… – Мия подняла на неё заплаканные глаза. – Мам, а бабочки помнят, что были гусеницами?
Вопрос повис в полутьме комнаты. Анна открыла рот, чтобы ответить – и замерла.
– Я… – начала она.
– Потому что если помнят – тогда бабочка ещё немножко гусеница, да? – Мия смотрела на неё серьёзно, и слёзы уже высыхали на её щеках. – Внутри. Она помнит, как ползала. Как ела листья. Как боялась птиц. И это делает её гусеницей-которая-стала-бабочкой.
Анна молчала.
– А если не помнит… – Мия сжала плюшевого кота крепче. – Если бабочка не помнит ничего… тогда гусеница умерла. Совсем умерла. И бабочка – это кто-то другой. Кто-то новый. Кто просто вылупился из того, что осталось от гусеницы.
В комнате было тихо. Даже вентиляция, казалось, замолчала.
– Мия… – Анна не знала, что сказать. – Откуда ты это взяла?
– Ниоткуда. – Девочка пожала плечами. – Просто подумала. Когда проснулась. – Она снова посмотрела на мать. – Мам, а те люди снаружи, которые изменились… они помнят? Что были людьми?
– Я не знаю.
– А если не помнят – значит, они умерли?
– Я не знаю.
– А если помнят – значит, они ещё немножко люди?
– Мия…
– Я просто хочу понять. – Голос девочки был тихим и очень серьёзным. – Потому что если они умерли – тогда это грустно, но понятно. А если не умерли, а просто стали другими – тогда непонятно. Это хорошо или плохо – стать другим? Бабочки красивые. Они умеют летать. Гусеницы не умеют. Может, бабочкой быть лучше?
Анна обняла её крепче и ничего не сказала. Она чувствовала, как её собственные мысли, которые она пыталась выстроить последние две недели, рассыпаются и собираются заново – вокруг простого детского вопроса, который был сложнее любого философского трактата.
Бабочка помнит, что была гусеницей?
Если помнит – она ещё немножко гусеница.
Если не помнит – гусеница умерла.
– Давай спать, – сказала Анна наконец. – Уже поздно.
– Ты включишь ночник?
– Конечно.
Она уложила Мию, подоткнула одеяло, включила маленький светодиодный ночник – единственную уступку страху темноты, которую они привезли из дома. Мия закрыла глаза, всё ещё прижимая к себе плюшевого кота.
– Мам…
– Да?
– Я не хочу становиться бабочкой. – Голос был сонным, но твёрдым. – Даже если бабочкой лучше. Я хочу остаться собой.
– Ты останешься, – сказала Анна.
Это была ложь. Она не знала, правда ли это. Но она сказала, потому что некоторые вещи нужно говорить, даже если они неправда.
Мия, которая уже засыпала, не ответила.
Анна вышла в гостиную и села на диван.
Эйдан спал – или притворялся, что спит. Лео видел третий сон на верхней койке. В комнате было тихо и темно, только слабый свет из коридора просачивался под дверью.
Она сидела и думала.
Бабочка и гусеница. Такой простой образ. Такой очевидный. Почему она сама не додумалась?
Потому что она думала как взрослый. Как специалист. Она искала ответы в терминах – «идентичность», «континуальность личности», «проблема корабля Тесея». Она читала Парфита и Деннета, Хофштадтера и Нагеля. Она строила сложные конструкции из слов, которые должны были описать простую вещь.
А Мия – восьмилетняя девочка, которая боялась темноты и таскала с собой плюшевого кота – задала вопрос, который содержал всё.
Помнит ли бабочка?
Если да – она ещё связана с тем, чем была. Она – мост между прошлым и будущим. Она – непрерывность.
Если нет – гусеница умерла. Бабочка – новое существо. Красивое, возможно. Способное летать, возможно. Но не гусеница. Никогда – не гусеница.
Люди снаружи, которые приняли вакцину – Виктор, которого она видела у ворот, миллиарды других – помнят ли они? Знают ли они, кем были? Скучают ли по тому, что потеряли?
Или там нечему скучать? Может быть, бабочка не может скучать по листьям, потому что у неё нет для этого инструментов? Может быть, новые люди не способны сожалеть о старых людях – не потому что не хотят, а потому что само понятие «сожаление» было частью того, что они потеряли?
Анна думала об Эйдане, спящем в соседней комнате. О его словах: «Если я изменюсь – это буду уже не я».
Она думала о Лео с его вопросом: «Это буду ещё я? Или уже нет?»