Эдуард Сероусов – Прививка (страница 11)

Анна узнала об этом от Карин: короткое сообщение на личный терминал, три слова – «Они здесь. Приходи». Она оставила детей с Эйданом, который рисовал что-то на своей стене и не поднял головы, когда она выходила.

Лифт вёз её наверх – к главному атриуму, к смотровым окнам, к границе между двумя мирами. В кабине было ещё трое: пожилая женщина с покрасневшими глазами, мужчина в форме охранника и подросток – может быть, ровесник Лео – с планшетом в руках. Никто не разговаривал. Все знали, куда едут.

Атриум был полон. Люди стояли у огромных окон, вмурованных в скалу, и смотрели наружу. Анна протиснулась сквозь толпу, стараясь не наступать на ноги, не задевать локтями, – и наконец увидела.

За стеклом – толстым, армированным, способным выдержать прямое попадание снаряда – стояли люди.

Нет. Не люди. Уже не люди.

Их было около двадцати, и они не двигались. Просто стояли на каменистой площадке перед входом в убежище, там, где два месяца назад закрылись стальные ворота. Утренний свет падал на их лица, и Анна видела – видела то, чего боялась увидеть.

Они выглядели почти так же, как раньше. Почти. Те же черты, те же пропорции, те же тела. Но что-то неуловимо изменилось. Кожа казалась чуть более гладкой, чуть более… прозрачной? Нет, не то слово. Просветлённой? Тоже не то. Анна не могла подобрать определение, и это само по себе пугало – она всегда умела находить слова.

И глаза.

Их глаза были открыты, и они смотрели на окна убежища, и в этом взгляде было что-то, чего Анна не могла прочитать. Не враждебность. Не угроза. Не даже просьба. Что-то другое, чему не было названия в её словаре.

– Они пришли вчера ночью, – сказал кто-то рядом. Анна повернулась: Карин, бледная, с чашкой кофе в руках, которую она забыла выпить. – Просто появились. Встали и стоят.

– Что они хотят?

– Не знаю. – Карин отпила кофе, поморщилась – он давно остыл. – Они не говорят. Не двигаются. Просто… ждут.

Анна снова посмотрела на фигуры за стеклом. Один из них – мужчина средних лет, в джинсах и свитере, которые могли бы принадлежать любому из обитателей убежища – вдруг повернул голову и посмотрел прямо на неё.

Их глаза встретились.

Анна почувствовала… она не знала, что почувствовала. Не страх. Не отвращение. Что-то вроде узнавания – но не его, не этого человека, которого она никогда не видела. Узнавание чего-то более общего, более глубокого. Как будто он смотрел не на неё, а сквозь неё, на что-то, что она сама не осознавала.

Потом он отвёл взгляд, и момент прошёл.

– У нас есть связь с ними? – спросила Анна. – Радио, интерком, что угодно?

– Внешние динамики. – Карин указала на панель у стены. – Мы можем говорить с ними. Они могут отвечать – мы слышим через направленные микрофоны.

– Кто-нибудь пробовал?

– Дален говорил с ними час назад. – Карин помолчала. – Он сказал, что они хотят увидеть близких. Что они пришли не угрожать. Что они просто… скучают.

Скучают. Слово прозвучало странно – слишком человеческое для существ, которые перестали быть людьми.

– И что ответил Дален?

– Что он подумает.

Дален думал три дня.

За эти три дня количество изменённых у ворот выросло до сорока семи. Они сменяли друг друга – одни уходили, другие приходили, – но всегда кто-то стоял на страже. Или не на страже. Анна не была уверена, как называть то, что они делали.

На второй день кто-то из них – женщина с длинными седыми волосами – начала петь.

Это была не песня в человеческом понимании. Не мелодия, не ритм, не слова. Последовательность звуков, которые складывались в нечто – Анна не могла описать это иначе – математически совершенное. Гармонические ряды, наложенные друг на друга. Частоты, резонирующие с частотами. Чистота, от которой болели зубы.

Люди у окон слушали. Некоторые плакали. Некоторые закрывали уши и уходили. Некоторые стояли часами, загипнотизированные.

Мия услышала пение на третий день. Она пришла в атриум с Лео – тот хотел посмотреть на изменённых вблизи, и она увязалась за ним. Анна нашла их у окна: Лео с планшетом, записывающий что-то, Мия – застывшая, с широко открытыми глазами.

– Мия? – Анна коснулась её плеча. – Милая?

Мия повернулась к ней. Её лицо было странным – не испуганным, не счастливым. Пустым.

– Они поют о звёздах, – сказала она. – О звёздах, которые умерли давно-давно. О том, как их свет всё ещё летит куда-то. – Она моргнула, и выражение её лица вернулось к обычному – детскому, живому. – Откуда я это знаю?

Анна не ответила. Она крепко взяла дочь за руку и увела от окна.

На четвёртый день Дален объявил решение.

– Мы организуем контактную зону, – сказал он на общем собрании. – Внешний шлюз. Двойная герметизация. Те, кто хочет встретиться с близкими снаружи, смогут сделать это через переговорное стекло.

Гул голосов – одобрительных, возмущённых, испуганных. Дален поднял руку.

– Это добровольно. Никто не обязан. Но я считаю, что мы не можем отказать людям в праве… – он запнулся, – …в праве попрощаться.

– Или в праве быть совращёнными, – бросил кто-то из толпы. Анна узнала голос: Маркус. – Вы открываете дверь демонам.

– Дверь останется закрытой, – ответил Дален холодно. – Физический контакт невозможен. Обмен воздухом невозможен. Это просто разговор.

– Разговор с мёртвыми.

– С изменёнными.

– Это одно и то же.

Дален не стал спорить. Он просто назвал время – завтра, десять утра – и закрыл собрание.

Анна не планировала идти.

У неё не было близких среди изменённых. Виктор – да, но он был коллегой, не другом. Остальные её знакомые остались в Женеве, в Копенгагене, по всему миру – и она не знала, живы они или мертвы, изменены или прячутся в каких-то других убежищах.

Потом пришло сообщение.

Не на терминал – терминалы внутри убежища не были связаны с внешней сетью. На старый телефон, который она не выбросила, хотя сигнала не было уже два месяца. Каким-то образом сообщение прошло – может быть, через спутники Санаторов, может быть, через что-то ещё.

«Анна. Это Марк. Я снаружи. Я хочу поговорить. Пожалуйста.»

Марк.

Она сидела на кровати и смотрела на экран, и буквы плыли перед глазами. Марк Андерсон. Друг со времён университета. Музыкант, композитор, человек, который написал сонату к её свадьбе и сыграл её сам – на расстроенном пианино в дешёвом банкетном зале, и это было прекрасно.

Марк, который жил в Осло. Марк, который не успел добраться до убежища. Марк, который вдохнул мерцающую взвесь и стал чем-то другим.

Эйдан вошёл в комнату и увидел её лицо.

– Что случилось?

Она молча показала ему телефон.

Он прочитал. Его лицо не изменилось – осталось таким же непроницаемым, каким было последние недели.

– Ты пойдёшь?

– Не знаю.

– Не ходи.

Анна подняла глаза.

– Это Марк, Эйдан. Мы знакомы двадцать пять лет.

– Это был Марк. – Эйдан говорил ровно, без эмоций. – Теперь это что-то другое. Что-то, что носит его лицо и помнит его жизнь. Но это не он.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда же, откуда знаю, что картина – не объект, который она изображает. – Он сел рядом с ней, но не коснулся. – Копия – не оригинал. Даже идеальная копия.

– А если это не копия? Если это продолжение?

– Продолжение чего? – Эйдан покачал головой. – Человека, который боялся высоты и ненавидел вторники? Который напивался на Рождество и звонил бывшим? Который плакал, когда слушал Шопена? – Он помолчал. – Существо снаружи не боится высоты. Не ненавидит вторники. Не плачет от Шопена. Оно помнит, что Марк делал всё это, но не понимает зачем. Это не продолжение. Это… вскрытие. Препарирование. Всё внутренности выложены на стол, и кто-то смотрит на них и говорит: «Странно, зачем им это было нужно?»