Эдуард Сероусов – Прививка (страница 13)

– Я знаю. – Марк кивнул – медленно, осторожно, как человек, заново учащийся этому жесту. – Это разумно. Мы… пугаем. Мы – неизвестность. А неизвестность всегда страшна.

– Ты не страшен, – сказала Анна, и поняла, что это правда. – Ты… странен. Чужд. Но не страшен.

– Это начало. – Его губы снова дрогнули. – Это начало, Анна.

Интерлюдия

Марк

Когда она уходит, я смотрю ей вслед и пытаюсь вспомнить, что я чувствовал раньше – когда друзья уходили, когда кончались встречи, когда двери закрывались.

Я помню факт: это было больно. Помню слова: разлука, потеря, одиночество. Помню образы: её спина, удаляющаяся по коридору; звук шагов, становящийся тише; тишина, заполняющая пространство после.

Но само чувство – оно ускользает. Я протягиваю к нему руку, и оно рассыпается, как дым.

Вместо него – что-то другое.

Я вижу её электромагнитный след – слабое мерцание, которое остаётся после человека, как тепловой отпечаток на месте, где кто-то сидел. Я чувствую резонанс – связь, которая не рвётся с расстоянием, которая тянется от меня к ней, как паутина из невидимых нитей.

Она думает, что мы чужие. Она права – и не права.

Мы чужие в её терминах. В терминах, которые я сам использовал два месяца назад, когда ещё был тем, кем был.

Но в новых терминах – в тех, что формируются сейчас, в языке, который мы изобретаем на ходу, – мы не чужие. Мы – два узла одной сети. Два голоса одной симфонии. Две капли одного океана.

Я выхожу из контактной зоны. Снаружи – мир.

Раньше я смотрел на мир и видел объекты: деревья, камни, небо, люди. Теперь я вижу процессы. Дерево – это не существительное, это глагол: медленное движение соков, фотосинтез в каждом листе, корни, переговаривающиеся с грибницей на языке химических сигналов. Камень – медленное остывание, атомы, вибрирующие в решётке, история планеты, записанная в слоях. Небо – не пустота, а среда: молекулы, преломляющие свет, радиоволны Санаторов, пронизывающие атмосферу, след гамма-излучения, которое ещё не пришло, но уже в пути.

Я закрываю глаза и вижу больше, чем видел с открытыми – раньше.

Резонанс пульсирует вокруг меня. Сорок шесть сознаний – мои братья и сёстры по изменению – стоят поодаль, и каждое из них – узел в сети, точка в созвездии. Мы не говорим словами. Мы обмениваемся паттернами: образы, ощущения, понимания, которые не влезают в человеческий язык.

Один из них – Эрик, бывший инженер, теперь что-то большее – посылает мне вопрос. Не словами. Формой.

Она поняла?

Я отвечаю такой же формой.

Начала понимать. Это процесс.

Они все – процессы.

Да.

Мы смотрим на убежище – серую скалу, утыканную антеннами и датчиками. Внутри – почти две тысячи человек. Почти две тысячи сознаний, закрытых от нас стенами и страхом.

Я помню, как это было – бояться. Помню ощущение: сжатие в груди, учащённый пульс, мысли, бегущие по кругу. Помню, как страх мешал думать, мешал видеть, мешал слышать.

Теперь страха нет.

Вместо него – что-то другое. Состояние, для которого у нас есть слово, но у вас – нет. Ближайший перевод: «открытое внимание». Полное присутствие без напряжения. Готовность к любому исходу без предпочтения.

Это не равнодушие. Равнодушие – отсутствие связи. У меня – связь есть. Она сильнее, чем раньше. Я чувствую Анну за стенами убежища – её тревогу, её сомнения, её любовь к детям, которая горит внутри неё, как маленькое солнце.

Но я не страдаю от того, что она боится меня. Не злюсь на то, что она не понимает. Не тоскую по тому, кем я был.

Я просто вижу её. Полностью. Со всем, что она есть.

И я жду.

У нас есть время. У нас теперь много времени.

Анна вернулась в жилой модуль к вечеру.

Эйдан сидел в гостиной, уставившись в планшет, но не рисуя. Дети были где-то – наверное, на площадке или в библиотеке. Она села рядом с ним и долго молчала, не зная, с чего начать.

– Ну? – спросил он наконец, не поднимая глаз. – Как твой разговор с мертвецом?

– Он не мёртвый.

– Нет?

– Нет. – Анна потёрла глаза. – Он… другой. Изменённый. Но не мёртвый.

– В чём разница?

– В том, что он помнит. – Она посмотрела на мужа. – Он помнит всё. Нашу свадьбу. Сонату. Как он боялся высоты и напивался на Рождество. Он помнит, Эйдан.

– Помнить – не то же самое, что чувствовать.

– Нет. Но это что-то. – Она помолчала. – Он сказал, что видит мир иначе. Что видит электромагнитные поля. Тепловое излучение. Вещи, которые мы не можем воспринять. Он сказал, что мы… – она запнулась, – …что мы красивые. Что светимся изнутри.

Эйдан поднял голову. Его лицо было непроницаемым.

– И ты ему поверила?

– Я не знаю, во что верить. – Анна откинулась на спинку дивана. – Я знаю только, что он – не монстр. Не демон, как говорит Маркус. Не имитация, как ты говоришь. Он – что-то другое. Что-то, чего мы не понимаем.

– «Не понимаем» – не значит «безопасно».

– Нет. Но и не значит «опасно».

Они молчали. Между ними было расстояние – не физическое, а какое-то другое. Расстояние во взглядах, в словах, в том, как они понимали мир.

– Я не хочу, чтобы ты ходила туда ещё раз, – сказал Эйдан тихо.

– Эйдан…

– Я не запрещаю. Я прошу. – Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше: не злость, не страх. Усталость. Глубокая, выматывающая усталость. – Каждый раз, когда ты говоришь с ними, ты приносишь их сюда. В наш дом. К нашим детям. И я… – Он не закончил.

– Ты что?

– Я боюсь, – сказал он. – Не их. Тебя. Того, как ты смотришь, когда возвращаешься. Как будто ты видишь что-то, чего не вижу я. Как будто ты уже наполовину там.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что он неправ, что она здесь, полностью здесь, что её любовь к нему и детям не изменилась.

Но слова застряли в горле.

Потому что он был прав. Она возвращалась другой. Каждый разговор с Марком – а она знала, что будут ещё разговоры, что она не сможет остановиться – менял что-то в ней. Не физически, не химически. Но что-то.

– Я не знаю, что делать, – сказала она. – Я специалист по биоэтике. Моя работа – понимать. Принимать решения. Но я не понимаю, Эйдан. Впервые в жизни – не понимаю.

– Тогда, может, не надо пытаться?

– Это не вариант. – Она покачала головой. – Если мы не будем понимать их – как мы примем решение? О себе, о детях, о будущем?

– Решение уже принято. – Эйдан встал. – Мы здесь. Они – там. Между нами – стена. Так и должно быть.

– Стена не вечна.

– Пока вечна.

Он вышел из комнаты, и Анна осталась одна.

Она сидела на диване, глядя в стену, и думала о Марке. О его глазах – глубоких, чужих, знакомых. О его словах – обрывочных, неуклюжих, честных до боли.

О пропасти, которая разделяла их – и которая, может быть, была не такой широкой, как казалось.