Эдуард Сероусов – Прививка (страница 14)

Или наоборот – гораздо шире.

На следующий день Лео пришёл к ней с вопросом.

– Мам, – сказал он, садясь рядом на диван. – Ты разговаривала с изменённым вчера, да?

Анна вздохнула.

– Откуда ты знаешь?

– Папа сказал Мие, чтобы она не задавала вопросов. – Лео поправил очки. – Это значит, что вопросы есть.

– Да, я разговаривала. С Марком. Ты помнишь его – он играл на нашей…

– Свадьбе, да. – Лео кивнул. – Соната ми-минор. – Он помолчал. – Какой он теперь?

Анна посмотрела на сына. Двенадцать лет. Слишком молод для таких вопросов. Слишком умён, чтобы их не задавать.

– Он… другой, – сказала она. – Он помнит всё, что было. Но чувствует по-другому. Видит по-другому.

– Лучше или хуже?

– Иначе.

Лео молча переваривал информацию. Его лицо – серьёзное, сосредоточенное – было так похоже на её собственное в моменты размышлений.

– Мам, – сказал он наконец. – Если вакцина делает людей… другими. Если они видят больше, чувствуют иначе, живут дольше. Почему это плохо?

Анна не ответила сразу. Она думала о Марке, о его словах про электромагнитные поля и резонанс. О том, как он сказал «мы красивые».

– Это не плохо, – сказала она. – И не хорошо. Это просто… потеря. Они теряют что-то, когда становятся другими. Страх, гнев, сны. То, что делало их людьми.

– Но они получают другое взамен.

– Да.

– Тогда это обмен. Не потеря.

Анна посмотрела на него.

– Ты бы хотел? Измениться?

Лео думал долго. Его брови сдвинулись, губы сжались – он рассматривал вопрос со всех сторон, как задачу по математике.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я знаю, что хочу видеть электромагнитные поля. Хочу жить восемьсот лет. Хочу не бояться. – Он поднял глаза на мать. – Но я не знаю, буду ли я ещё собой после этого. И если не буду – тот, кто будет вместо меня, захочет ли он того же, что хочу я?

– Это хороший вопрос, – сказала Анна тихо.

– Я знаю. – Лео пожал плечами. – У меня нет ответа.

– У меня тоже.

Они сидели рядом, и молчание между ними было уютным – не натянутым, не тяжёлым. Молчание людей, которые думают об одном и том же.

– Мам, – сказал Лео через несколько минут.

– Да?

– Не рассказывай Мие. Она ещё маленькая.

Анна улыбнулась – впервые за несколько дней.

– Она умнее, чем ты думаешь.

– Я знаю. – Лео встал. – Но она не должна думать об этом сейчас. Пусть играет. Пусть боится темноты. Пусть будет ребёнком, пока может.

Он ушёл, и Анна смотрела ему вслед, и думала о том, что её сын – двенадцатилетний мальчик в слишком больших очках – только что сказал что-то очень взрослое. И очень правильное.

На пятый день после начала контактов Марк прислал ей запись.

Это была музыка – если музыку можно было назвать так. Последовательность звуков, которая не укладывалась ни в один известный Анне жанр. Не мелодия, не гармония, не шум. Что-то среднее. Что-то новое.

Она слушала в наушниках, одна, в гостиной, пока дети спали, а Эйдан рисовал свою стену.

Первые секунды – ничего. Пустота. Тишина, которая была не совсем тишиной.

Потом – звук. Или не звук, а вибрация, которая проникала внутрь, резонировала с чем-то в её теле. Сердцебиение? Дыхание? Что-то ещё?

Звуки наслаивались друг на друга. Они не сливались – каждый оставался отдельным, различимым. Но вместе они создавали что-то большее. Пространство. Объём. Архитектуру из чистого звука.

Анна закрыла глаза.

Она не видела образов – музыка не показывала ничего. Но она чувствовала. Ощущение пространства, расширяющегося за пределы её тела. Ощущение связи – тонких нитей, тянущихся от неё куда-то в темноту. Ощущение чего-то огромного, древнего, равнодушного – но не враждебного.

Музыка говорила: «Ты не одна».

Музыка говорила: «Мы все – часть».

Музыка говорила что-то ещё – что-то, для чего у Анны не было слов.

Когда запись закончилась, она сидела неподвижно, и по её щекам текли слёзы.

Она не знала, почему плачет. Музыка не была грустной – она не была никакой в человеческих категориях. Но что-то в ней коснулось чего-то в Анне, и это прикосновение было… невыносимым. Невыносимо прекрасным. Невыносимо чуждым. Невыносимо правдивым.

Эйдан вошёл в комнату и увидел её.

– Что случилось?

Она молча протянула ему наушники.

Он надел их. Слушал. Его лицо не менялось – оставалось замкнутым, непроницаемым. Когда запись закончилась, он снял наушники и положил их на стол.

– Это музыка? – спросил он.

– Да. Марк прислал.

– Это не музыка. – Эйдан покачал головой. – Музыка – это когда человек говорит с человеком. Когда одно сердце обращается к другому. Это… – Он не договорил.

– Это что?

– Это что-то другое. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль. – Ты плакала.

– Да.

– Почему?

– Я не знаю. – Анна вытерла щёки. – Она… сделала что-то со мной. Показала что-то. Я не могу объяснить.

– Вот именно. – Эйдан сел рядом, но не прикоснулся. – Ты не можешь объяснить, потому что это не для нас. Это их язык. Их способ говорить. И когда ты слушаешь – ты учишь их язык. А когда выучишь…

– Что тогда?

– Тогда ты забудешь наш.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что это не так работает, что язык – не единственное, что делает человека человеком, что понимание чужого не означает потерю своего.

Но она вспомнила глаза Марка. Глубокие, чужие, прекрасные.

И она промолчала.