Эдуард Сероусов – Прививка (страница 12)

Анна слушала его – и понимала. И не соглашалась.

– Я должна пойти, – сказала она.

– Почему?

– Потому что если не пойду – я никогда не узнаю. Буду всю жизнь гадать. Был ли это всё ещё Марк? Мог ли я что-то понять? – Она встала. – Я должна знать, Эйдан. Это моя работа – знать. Понимать. Принимать решения на основе информации, а не страха.

Эйдан смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать.

– Тогда иди, – сказал он. – Но не бери с собой детей.

– Я не собиралась.

– И не рассказывай им потом. – Он отвернулся. – Они не должны знать, что их мать разговаривает с мертвецами.

Анна хотела возразить. Хотела сказать, что он несправедлив, что он преувеличивает, что его страх мешает ему думать ясно.

Но она промолчала и вышла из комнаты.

Контактная зона располагалась на минус первом уровне, в бывшем техническом помещении, переоборудованном за ночь. Толстое стекло разделяло пространство надвое: с одной стороны – стулья для обитателей убежища, с другой – пустота, ведущая к внешнему шлюзу.

Анна пришла рано – за полчаса до назначенного времени. Уже была очередь: десятка два человек, молчаливых, напряжённых. Она заняла место в конце и стала ждать.

Ровно в десять внешний шлюз открылся.

Они входили по одному – те, кого ждали снаружи. Проходили дезинфекционную камеру (бессмысленную, но успокаивающую), поднимались по короткому коридору, останавливались у стекла.

Анна наблюдала за встречами.

Пожилая женщина, плакавшая в лифте несколько дней назад, – её дочь. Они стояли по разные стороны стекла и молчали. Дочь положила ладонь на стекло; мать повторила жест. Они не произнесли ни слова за все десять минут, отведённые на визит.

Молодой человек – его брат. Они говорили, но Анна не слышала о чём: акустические панели глушили звук для посторонних. Молодой человек смеялся. Его брат – изменённый – не смеялся, но его лицо делало что-то, что могло бы быть улыбкой, если бы улыбки работали так же, как раньше.

Женщина с ребёнком на руках – её муж. Ребёнок не понимал, почему папа не может взять его на ручки. Женщина плакала. Мужчина смотрел на них с выражением, которое Анна не могла расшифровать.

Потом настала её очередь.

Марк выглядел почти так же, как два года назад, когда они виделись в последний раз – на его концерте в Копенгагене. Те же тёмные волосы, тронутые сединой. Та же худощавая фигура музыканта, привыкшего часами сидеть за инструментом. Те же руки – длинные пальцы, которые она помнила бегающими по клавишам.

И те же глаза.

Нет. Не те же.

Цвет был прежним – серо-зелёный, с крапинками карего у зрачка. Форма была прежней. Но что-то в них изменилось. Они смотрели на неё, и она чувствовала… глубину. Как будто за этими глазами было больше пространства, чем раньше. Как будто он видел больше, чем она могла показать.

– Анна. – Его голос был тем же – мягкий баритон, чуть хрипловатый от многолетнего курения, которое он бросил, но которое оставило след. – Спасибо, что пришла.

Она села на стул напротив стекла. Между ними было сантиметров двадцать прозрачной преграды – и бесконечность.

– Марк, – сказала она. – Это правда ты?

Он помолчал. Его лицо не выражало ничего, что она могла бы назвать – ни грусти, ни радости, ни обиды на вопрос.

– Я не знаю, как ответить, – сказал он наконец. – «Ты» – это что? Тело? Память? Ощущение себя? – Он поднял руку и посмотрел на неё, словно видел впервые. – Это тело было моим. Эти воспоминания были моими. Но ощущение… – Пауза. – Оно изменилось. Я не чувствую себя так, как раньше. Я не знаю, значит ли это, что я – не я.

– Ты помнишь нашу свадьбу? – спросила Анна. – Сонату, которую ты написал?

– Да. – Его губы чуть дрогнули – намёк на улыбку, которая не стала улыбкой. – Соната ми-минор. Три части: встреча, сомнение, принятие. Я писал её две недели и переделывал финал четыре раза, потому что не мог найти правильный аккорд для… – Он запнулся. – Для чего-то, что я называл «радостью». Теперь я не знаю, что это слово означает.

– Ты не чувствуешь радость?

– Я чувствую что-то. – Марк склонил голову набок, и в этом жесте было что-то нечеловеческое – угол, длительность, механическая точность. – Когда я смотрю на тебя, я чувствую… резонанс. Связь. Что-то, что хочет продолжаться. Это радость?

Анна не ответила. Она не знала ответа.

– Расскажи мне, – сказала она вместо этого. – Каково это – быть… тем, чем ты стал?

Марк смотрел на неё несколько секунд – и Анна поняла, что он не медлит, не подбирает слова. Он переводит. С языка, которого у неё не было, на язык, который она могла понять.

– Мир больше, – сказал он. – Раньше я видел свет – цвета, формы. Теперь я вижу… слои. Электромагнитные поля. Тепловое излучение. Вибрации в диапазонах, которые раньше были для меня закрыты. – Он поднял руку и повёл ею в воздухе. – Ты сейчас излучаешь. Твоё сердце создаёт электрическое поле, и оно пульсирует – семьдесят два удара в минуту. Твой мозг – электрическая буря, миллиарды сигналов. Я вижу их.

– Это… – Анна не закончила.

– Это не страшно. – Марк опустил руку. – Это красиво. Вы все красивы. Вы светитесь изнутри, и вы этого не знаете.

Анна сглотнула. Её горло было сухим.

– А что ты потерял?

Марк замолчал надолго. Его лицо было неподвижным – маска, за которой что-то происходило, но что именно – она не могла угадать.

– Я потерял страх, – сказал он наконец. – Раньше я боялся высоты. Боялся провала. Боялся одиночества. Теперь я помню, что боялся, но не могу воспроизвести чувство. Как будто смотрю на фотографию места, где никогда не был.

– Это плохо?

– Я не знаю. – Его голос был ровным. – У меня больше нет инструмента, чтобы измерить «плохо» и «хорошо» так, как вы это делаете. Я могу сказать: это изменение. Было одно, стало другое. Но оценить…

– Ты скучаешь?

Марк не ответил сразу. Он смотрел на неё, и его глаза – эти новые, глубокие глаза – были непроницаемы.

– Мы ввели новое слово, – сказал он. – Мы – те, кто изменился. Для того, что мы чувствуем, когда думаем о прошлом. Это не «скучать» – скука подразумевает желание вернуть. Мы не хотим вернуть. Мы просто… отмечаем отсутствие. Как пустое место на полке.

– Как это слово?

– У него нет звучания. – Марк чуть склонил голову. – Это не звук. Это… паттерн. Ощущение, которое мы передаём друг другу через резонанс. Я не могу его произнести. Только показать.

И он показал.

Анна не поняла, что произошло. Марк не двигался, не издавал звуков. Но что-то изменилось – в воздухе, в свете, в ней самой. На долю секунды она почувствовала… что-то. Пустоту, которая не была пустотой. Присутствие отсутствия. Пространство, оставшееся после чего-то, что ушло.

Потом это прошло, и она сидела напротив стекла, глядя на человека, который был Марком и не был Марком, и не могла найти слов.

– Ты поняла? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она честно.

– Это нормально. – Его лицо сделало то движение, которое могло бы быть улыбкой. – Мы учимся переводить. Это занимает время.

Они говорили ещё полчаса – отведённое время истекло, но никто не прервал их. Может быть, операторы контактной зоны понимали, что это важно. Или просто смотрели и слушали, как все остальные.

Марк рассказывал о музыке.

– Я всё ещё сочиняю, – говорил он. – Но это не музыка в вашем понимании. Не мелодии, не гармонии. Это… структуры. Паттерны, которые резонируют с тем, как устроена реальность.

– Ты играешь для других? Для изменённых?

– Да. И для вас, когда вы слушаете. – Он помолчал. – Женщина у ворот – та, что пела – это было для вас. Мы хотели… – Он запнулся, подбирая слова. – Мы хотели сказать, что не враги. Что мы помним. Что мы всё ещё… – Пауза. – Нет. Неправильное слово. Мы не «всё ещё». Мы – что-то новое. Но новое, которое выросло из старого. Не враждебное. Не чужое.

– Но вы – чужие, – сказала Анна. – Для нас.

– Да. – Марк принял это спокойно. – Мы – чужие. Но чужие, которые хотят связи. Которые помнят, как это было – быть вами. И которые… – Снова пауза. – Которые испытывают то, что, возможно, называлось бы «печалью», если бы у нас ещё были слова для этого.

– Печаль о чём?

– О вас. – Его глаза смотрели на неё, и в их глубине было что-то, чего Анна не могла назвать. – О том, что вы боитесь. О том, что вы не понимаете. О том, что между нами – стекло, которое вы сами поставили.

– Мы защищаемся.