Эдуард Сероусов – Прививка (страница 10)

Она думала о Мие, которая не хотела становиться бабочкой. Даже если бабочкой лучше.

И она думала о себе.

Кем она будет через триста сорок лет, когда гамма-всплеск достигнет Земли? Будет ли она вообще? Будут ли её дети? Её внуки? Её пра-пра-правнуки, которых она никогда не увидит?

Вариантов было три.

Первый: они останутся здесь, в убежище. Сорок лет, может быть, меньше. Потом – смерть. Не от излучения, не через триста сорок лет. От поломки, от нехватки ресурсов, от болезни, которую не смогут вылечить. Человеческая смерть. Естественная, в каком-то смысле.

Второй: они примут вакцину. Станут чем-то другим. Не-людьми. Пост-людьми. Бабочками, не помнящими, что были гусеницами. Или помнящими – но уже не способными почувствовать, что это значило.

Третий: план Холина. Корабль в никуда. Ноль целых двадцать пять сотых процента. Смерть в холодном космосе – почти наверняка. Но смерть человеческая. И крошечный шанс на человеческую жизнь где-то там, за пределами гибнущей системы.

Ни один из вариантов не был хорошим. Ни один не давал того, чего она хотела – безопасности для детей, сохранения того, что делало их собой, будущего, в котором они могли бы расти, любить, мечтать.

Санаторы предлагали выбор, которого не существовало. Как врач, предлагающий умирающему ампутацию или смерть. Технически – выбор. Практически – издевательство.

Анна сидела в темноте и думала о бабочках.

О гусеницах.

О дочери, которая сформулировала главный вопрос цивилизации в трёх предложениях.

И о том, что ответа всё равно не было.

На пятнадцатый день она вернулась к Карин в лабораторию.

– Частичная вакцина, – сказала Анна. – Расскажите мне всё, что вы знаете.

Карин посмотрела на неё долго и внимательно.

– Вы уверены?

– Нет. Но это не имеет значения.

Карин кивнула и включила экран.

– Мы продвинулись в анализе. Структура проще, чем у основной вакцины. Меньше компонентов, меньше функций. По нашим оценкам, она обеспечивает около тридцати процентов защиты от гамма-излучения.

– А побочные эффекты?

– Неизвестны. – Карин развела руками. – Мы можем только предполагать. Если основная вакцина убирает страх, способность лгать, сновидения – частичная, возможно, делает что-то промежуточное. Ослабляет эмоции, но не устраняет. Затрудняет ложь, но не делает её невозможной.

– Или что-то совсем другое.

– Или что-то совсем другое. – Карин согласилась. – Мы не знаем. Без испытаний…

– Без испытаний не узнаем.

– Да.

Анна смотрела на модель частичной вакцины – эту примитивную структуру, которая могла быть спасением. Или ловушкой. Или чем-то средним – компромиссом, который не удовлетворит никого.

– Кто ещё знает?

– Я, вы, двое моих лаборантов. Дален, наверное, догадывается – ему докладывают обо всём.

– Холин? Маркус?

– Нет.

– Хорошо. – Анна выдохнула. – Пока – пусть так и остаётся.

Она вышла из лаборатории и пошла по коридору – медленно, не глядя, куда идёт. Её ноги сами несли её куда-то, а голова была занята другим.

Тридцать процентов защиты. Это было мало. Это было почти ничего против того, что ждало их через триста сорок лет.

Но это было что-то.

И может быть – может быть – это было достаточно, чтобы остаться гусеницей.

Вечером она сидела с Мией, пока та засыпала.

Ночник горел мягким оранжевым светом. Плюшевый кот лежал под одеялом, и торчала только его голова с пуговичными глазами.

– Мам, – сказала Мия сонным голосом, – а ты когда-нибудь хотела стать кем-то другим?

Анна подумала.

– Когда я была маленькой, я хотела быть космонавтом, – сказала она. – Потом – врачом. Потом – учёным.

– Но ты осталась собой, да?

– Да. Я осталась собой.

– Это хорошо. – Мия закрыла глаза. – Я тоже хочу остаться собой. Всегда.

Анна наклонилась и поцеловала её в лоб.

– Спи, милая.

– Мам…

– Да?

– Если я когда-нибудь стану бабочкой… – Мия не открывала глаз, и её голос был совсем тихим. – Ты всё равно будешь меня любить?

Анна почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.

– Я буду любить тебя всегда, – сказала она. – Что бы ни случилось.

Мия улыбнулась – едва заметно, уже почти во сне.

– Хорошо, – прошептала она. – Хорошо.

Анна сидела рядом с ней ещё долго – даже после того, как дыхание дочери стало ровным и глубоким. Она смотрела на её лицо, освещённое ночником, и думала о бабочках, о гусеницах, о выборе, которого не существует.

О вопросе, который задала восьмилетняя девочка и на который не было ответа.

Бабочка помнит, что была гусеницей?

Если помнит – она ещё немножко гусеница.

Если не помнит – гусеница умерла.

Анна не знала ответа. Она подозревала, что его не знает никто – ни учёные, ни философы, ни Санаторы с их миллионами лет опыта.

Но она знала одно: что бы ни случилось, она будет любить свою дочь. Гусеницу или бабочку. Человека или пост-человека. То, что останется от Мии – или то, что займёт её место.

Это было не ответом на вопрос.

Это было чем-то другим.

Может быть – чем-то более важным.

Глава 3: Первые изменённые

Они пришли на рассвете – если слово «рассвет» имело смысл для людей, которые больше не спали.