Эдуард Сероусов – Последняя суперпозиция (страница 9)
Чжао сказал: за ним стоит флот. Треть, как минимум. Он не спрашивал разрешения — он сообщал о намерении. Это не переговоры о стратегии. Это было сообщение о том, что он делает, что хочет, и предложение Наоми либо участвовать, либо не мешать.
Она не знала, сколько у неё времени до того момента, когда его «параллельная стратегия» станет единственной стратегией.
— Мария, — сказала она. — Запишите ответ.
Связистка кивнула.
— Адмиралу Чжао. Ваши расчёты детерминизма как оружия содержат ошибку, которую не видно изнутри теории игр. Передам лично, когда прилечу. Прошу подтвердить эвакуацию с Каллисто и борт до Марса. Жду ваших людей.
Она помолчала секунду. Добавила:
— И — они не играют. Это важно. Они никогда не играли.
Глава 4. Раскол
Волков не любил совещания.
Это было личное и профессиональное одновременно. Лично — слишком много слов на одну принятую единицу решений. Профессионально — совещание создаёт иллюзию, что говорить и делать — одно и то же. Это опасная иллюзия. На совещании можно быть красноречивым. В бою красноречие — мусор.
Это совещание было хуже большинства.
Не потому что тема была плохой — тема была худшей из возможных, и это Волков принимал как данность. Хуже — потому что формат: виртуальный, распределённый, с задержками, которые делали его не совещанием, а чем-то средним между совещанием и перепиской. Участники с Земли — тридцать семь минут до Марса. С Марса — ноль задержки, они были здесь же, на орбите. С орбитальных станций Пояса — до пятнадцати минут. Это означало, что когда кто-то с Земли отвечал на реплику Наоми, Наоми уже сорок минут думала о другом.
Никакого диалога. Только монологи, выстроенные в очередь.
Волков сидел в командном кресле «Стойкого» и наблюдал за происходящим через проводной экран — один из немногих, который работал нормально после перехода на аналоговые системы. Экран был монохромным, изображения — плохими, голоса — с помехами. Для военного совещания достаточно. Для того, чтобы наблюдать за людьми, — чуть меньше, но тоже сойдёт.
Наоми появилась на экране пятнадцатью минутами позже начала — она была на «Хиросигэ Два», временной орбитальной платформе, куда эвакуировали часть персонала с Каллисто. Выглядела так, будто спала четыре часа за последние двое суток. Что было, скорее всего, правдой.
Чжао появился на минуту позже Наоми. У него было лицо человека, который хорошо выспался и плотно позавтракал.
Волков отметил это и ничего с этим не сделал.
Чжао говорил первым — не потому что его попросили, а потому что он начал раньше других. Это тоже была тактика, и не самая тонкая, но рабочая.
— Господа. — Голос с экрана был таким, каким Волков его запомнил по записи с Каллисто: тихий, ровный, с паузами на месте запятых. — Ситуация нам всем известна. Позвольте обозначить параметры, в которых предлагаю рассматривать решения. Первое: у нас есть ресурс, которого не было ни у одной цивилизации в истории. Мы знаем, что мир детерминирован. Это не метафизика — это физический факт, подтверждённый полем декогеренции. Квантовая неопределённость, на которой держалась наша концепция свободного выбора в природных процессах, — устранена. Мир теперь — система с полностью определёнными состояниями. — Пауза. — Этот ресурс можно использовать. Если поведение карантинного флота детерминировано — оно предсказуемо. Если оно предсказуемо — наши действия могут быть оптимизированы под эту предсказуемость. Это не безумие. Это математика.
Волков слушал. Аргумент был правильно построен. Внутри своих посылок — железный. Снаружи своих посылок — там он не знал, потому что физика была не его специализацией. Но Наоми, судя по выражению лица на экране, знала.
— Второе, — продолжал Чжао. — Предложение доктора Танака технически обоснованно. Не спорю. Но оно предполагает, что решение примет другая сторона. Что другая сторона поймёт, что зерно суперпозиции решает проблему, и остановится. Это предположение о мотивации существ, о которых мы не знаем ничего, кроме того, что им четыре миллиарда лет. — Тишина. — Я предпочитаю планы, которые не зависят от того, как думает противник.
Волков сжал подлокотник кресла. Аргумент был правильный, и это его раздражало — потому что правильный аргумент в пользу неправильного решения опаснее неправильного аргумента. С неправильным аргументом можно спорить. С правильным — труднее.
Пауза на экране: тридцать семь минут ожидания ответа с Земли. Волков использовал их, чтобы читать сводки по флоту. «Кострома» наконец полностью восстановила реактор. «Неудержимый» так и стоял на батареях — у них была неисправность в аналоговом контуре управления, которую никто не мог локализовать без диагностического оборудования, которого тоже не было. Из восьми кораблей ближней группы у Марса боеспособны в полной мере — «Стойкий» и «Кострома». Остальные — ограниченно или не боеспособны совсем.
Треть флота, о которой говорил Чжао, была флотом внешних планет — те, кто базировались дальше от Марса, у Пояса и за ним. Волков знал, что там ситуация лучше, потому что корабли Пояса исторически строились с большей долей аналоговых резервов — Пояс всегда жил на грани, и здесь умели готовиться к отказам.
Тридцать семь минут прошли.
С Земли — мужчина в гражданском, представился как заместитель координатора Земной Федерации по чрезвычайным ситуациям. Волков не запомнил имени. Голос — осторожный, политический. Суть: Земная Федерация поддерживает «сбалансированный подход», который включает «все предложенные стратегии» на «параллельном треке». Это означало, что Земля не приняла решения и не собиралась его принимать немедленно. Стандартная позиция людей, которым нужно, чтобы в случае чего у них было с кем разделить ответственность.
Потом — Наоми.
Она говорила без вступлений.
— Послушайте. Детерминизм работает в обе стороны. Если мы можем предсказывать их — они могут предсказывать нас. У них больше времени, больше вычислительных ресурсов, больше данных о физике, которую они использовали миллиарды лет. Любая система предсказания, которую мы построим, будет хуже их системы предсказания. Это не пессимизм. Это математика. — Пауза, короткая, не для эффекта — просто думала. — Кроме того: предположение адмирала Чжао о том, что существа, принявшие решение о стерилизации, остановятся, когда мы создадим «асимметричную угрозу», — это то же самое, что моё предположение о том, что они остановятся, когда увидят зерно суперпозиции. Обе стратегии зависят от того, как они думают. Разница одна: моя стратегия предлагает им решение их проблемы. Его стратегия предлагает им новую проблему. — Она посмотрела в камеру. — Послушай, Чжао. Как ты думаешь, что они предпочтут?
Волков отметил «ты» вместо «вы». Либо намеренно, либо не думала об этом. Второе вероятнее.
Третий голос пришёл без приглашения — с гражданского канала, который кто-то включил в совещание, видимо, потому что не включить было уже нельзя: она вещала на всех частотах, которые работали, и не включить её в официальную трансляцию означало объяснять, почему её нет.
Сестра Амара.
Волков слышал это имя за последние двенадцать дней несколько раз — от Котовы, которая перехватывала гражданские трансляции, и от Ершова, у которого был кто-то на Земле и который иногда получал письма через задержанные радиопакеты. Имя появлялось в контексте, который Волков определял как «то, за чем надо следить, но не сейчас».
Теперь — сейчас.
На экране — немолодая женщина. Шестьдесят с чем-то, тёмная кожа, седые короткие волосы, никакой военной формы и никакого делового костюма. Она сидела в помещении, которое выглядело как что-то между лабораторией и молельным залом — книги, экраны с данными, свечи, которые никак не могли быть настоящими, но смотрелись как настоящие. Голос у неё был низким, тёплым и очень хорошо поставленным.
— Послушайте, — сказала она, и это слово в её исполнении звучало иначе, чем в исполнении Наоми: шире, без конкретной задачи, просто призыв к вниманию. — Вы слышите себя? Вы говорите: предсказуемость мира — это оружие. Или — предсказуемость мира — это проблема, которую надо решить. Но никто из вас не спросил: а что такое мир, который вы хотите сохранить? Что именно мы защищаем?
Пауза. Волков смотрел на неё. У неё было лицо человека, привыкшего к тому, что паузы работают. Она была права — паузы работали.
— Мы жили, думая, что мы свободны. Что каждый выбор — наш. Что случайность — это часть природы, и мы её часть. Квантовая неопределённость, которую мы открыли сто лет назад, — это была не просто физика. Это было оправдание нашей веры в то, что мир не предрешён. Что завтра не предрешено. Что мы не предрешены. — Голос стал чуть тише — не драматически, а как будто говорила для себя, и микрофон случайно подхватил. — Поле декогеренции не уничтожило нашу свободу. Оно открыло нам то, что было всегда правдой. Свобода воли всегда была нашим рассказом о себе. Красивым рассказом. Удобным. Но рассказом. — Она посмотрела в камеру, и в этом взгляде было нечто неожиданное — не жалость, не торжество. Что-то спокойное. — Спросите себя: если мир предрешён, и то, что произошло, — произошло так, как должно было произойти, то за что воевать? За то, чтобы всё случилось точно так же, только с нашим участием?