Эдуард Сероусов – Последняя суперпозиция (страница 6)
Через два часа Ким уже держала точность секстанта в пятьдесят километров.
Через три — Ершов поднял аналоговую систему наведения рельсотрона: не квантовую, конечно, без компьютерного прицела, но рабочую. Оптика и ручное управление. Как в двадцатом веке, если в двадцатом веке были рельсотроны.
Через четыре часа после прохождения фронта Волков получил первый осмысленный приказ с Земли: держать орбиту, поддерживать боеспособность, ждать дальнейших инструкций. Это не было особенно информативно, зато подтверждало, что командование существует и функционирует. Уже что-то.
Темнело. Марс внизу — в иллюминаторах с правого борта — медленно уходил в тень, и красная поверхность сменялась чернотой, над которой мерцали огни куполов. Меньше огней, чем обычно, — часть не работала, — но были. Были огни. Люди там держались.
Волков смотрел на огни и думал: хорошо.
Сигнал пришёл в двадцать два часа семнадцать минут по стандартному времени.
Котова засекла его случайно — она сканировала диапазоны в поисках других военных частей, которые могли отвечать, и проходила полосу за полосой методично, как учили на связистских курсах, от нижнего края спектра к верхнему. Сигнал был на частоте 1420 мегагерц.
Это была линия водорода. Двадцать один сантиметр.
Эту частоту не использовали для связи уже сто пятьдесят лет — именно потому, что она была особенной. Астрономы давно объявили её «священной»: самая распространённая линия излучения во Вселенной, испускаемая нейтральным водородом, встречающимся повсюду. Любая цивилизация, смотрящая в небо, знает эту частоту. Именно поэтому её не трогали: если когда-нибудь кто-то захочет сказать что-то всем, кто умеет слушать, — он будет говорить здесь.
Волков об этом знал. Не потому что был учёным, а потому что читал.
— Котова. — Его голос остался ровным. — Что у тебя на 1420?
— Сигнал. — Она уже делала что-то с терминалом, пытаясь взять направление. — Не шум. Структурированный. Повторяющийся.
— Источник?
Долгая пауза. Котова сверялась с чем-то, что-то пересчитывала.
— Не могу определить точно. Аналоговый пеленг даёт направление, но не расстояние. — Она подняла взгляд. — Направление — за пределами Солнечной системы.
На мостике установилась тишина. Не та тишина, которая бывает, когда нечего сказать, — другая: когда все слышали одно и то же и никто не знает, как это назвать.
Волков встал.
— Запись идёт?
— Да. На физический носитель.
— Хорошо. — Он подошёл к терминалу связи и встал рядом с Котовой. — Передай на динамик.
В динамике появился звук.
Это не был голос. Это не были цифры или азбука Морзе или что-либо из того, что Волков слышал раньше. Это была последовательность — регулярная, ритмичная, с внутренней структурой, которая ощущалась как структура, даже если он не мог сказать, в чём именно она заключается. Как слышишь музыку на незнакомом языке: не понимаешь слов, но понимаешь, что это музыка, а не шум.
Длилось это двенадцать секунд. Потом — пауза. Потом — снова, с начала, та же последовательность.
Повторялось.
Волков слушал три цикла. Потом сказал:
— Пеленг зафиксировать. Запись обеспечить. Частоту держать под постоянным мониторингом.
— Есть.
— И Котова. — Он посмотрел на неё. — Никому за пределами мостика. Пока.
Она кивнула. Не спросила почему — поняла сама. Экипаж, который только что четыре часа вытаскивал корабль из темноты, не нуждался в дополнительных неизвестных. Ещё не сейчас.
Волков вернулся к командному креслу. Сел. Смотрел на монохромный радарный экран, где зелёная развёртка медленно обегала круг, фиксируя немногочисленные объекты на ближней орбите Марса.
За бортом «Стойкого» было пространство. За пространством — что-то, что нашло нужную частоту и передавало на ней повторяющийся сигнал.
Сигнал пришёл после того, как всё сломалось.
Волков думал об этом. Не говорил о том, что думает, — просто думал.
Связь между двумя этими фактами была слишком очевидной, чтобы её игнорировать, и слишком страшной, чтобы произносить вслух.
Не сейчас.
— Вахты по шесть часов, — сказал он. — Расписание — Ершову. Работаем.
Глава 3. Ультиматум
Каллисто пах пластиком.
Не весь Каллисто — у Каллисто вообще не было запаха, если не считать вакуум запахом. Но аварийный лагерь «Каллисто-Север», развёрнутый на поверхности спутника за тридцать шесть часов после эвакуации станций юпитерианского кластера, пах пластиком гермооболочек, рециклированным воздухом с лёгкой химической горчинкой и тем неопределимым запахом, который Наоми с детства связывала со страхом: кисловатый, почти металлический, въедающийся в синтетику одежды и не выветривающийся.
В лагере было восемьсот тридцать два человека.
Она знала это точно, потому что провела вчерашний день, помогая составлять списки эвакуированных. Не потому что у неё был административный опыт или потому что её об этом попросили, — просто это была работа, которую нужно было делать, и Наоми умела делать работу, которую нужно делать, даже если она была не её работой. Восемьсот тридцать два человека: персонал «Хиросигэ», трёх малых исследовательских станций, навигационного ретранслятора на орбите Каллисто и горнодобывающей базы с дальней стороны спутника, которую эвакуировали последней.
Все живые. Пока живые.
Запасы воздуха в гермооболочках — семьдесят два часа. Запасы воды и еды — десять дней. Реактор горнодобывающей базы, который сейчас питал весь лагерь, работал на аналоговом контуре, потому что Наоми провела ночь первого дня, объясняя местному инженеру, как именно это делается. Её объяснения были не очень хорошими — она физик, не инженер, — но инженер был умный, и он справился.
Семьдесят два часа воздуха. Десять дней еды. Реактор, который может отказать в любой момент. Восемьсот тридцать два человека на поверхности спутника, у которого нет атмосферы.
Это была проблема с понятными параметрами. С понятными параметрами можно работать.
Наоми сидела в углу технического блока — самого тёплого места в лагере, потому что здесь работало оборудование — и смотрела на экран планшета. Планшет был старый, полностью аналоговый, из числа тех, что горнодобывающая база держала для работы в радиационно-насыщенных средах. Он умел немного: текстовый редактор, базовые вычисления, приём данных по проводному соединению. Больше ничего не было нужно.
На экране было то, за чем она не спала вторую ночь подряд.
Сигнал пришёл на вторые сутки.
Не к ней лично — он пришёл на все работающие радиоприёмники в лагере одновременно, и первыми его услышали операторы связи, потому что они как раз сканировали диапазоны в поисках кораблей помощи. Один из них прибежал к Наоми сам — молодой парень с «Хиросигэ», чьё имя она никак не могла запомнить, потому что в её голове за последние трое суток образовалась большая тёмная дыра там, где раньше хранилось всё необязательное.
— Танака-сан. Там сигнал. Странный. Наши говорят, что это, может быть...
— Покажи.
Он показал. Это была запись двенадцати секунд на частоте водородной линии, повторяющаяся каждые сорок секунд без перерыва. Не голос. Не азбука Морзе. Что-то другое.
Наоми взяла запись и ушла в технический блок.
Первый час она просто слушала. Слушала и смотрела на осциллограмму — волновую форму сигнала, отображаемую на экране планшета через аналоговый интерфейс. Сигнал был неравномерным по амплитуде, но не случайным: в нём прослеживалась внутренняя ритмика, которую она поначалу не могла поймать, как не можешь поймать мелодию незнакомой музыки, пока не услышишь её достаточно раз.
На двадцать третьем цикле повтора она поняла первое.
Это была не линейная последовательность. Это была матрица.
Сигнал кодировал двумерную структуру — не звук, а изображение, если правильно сложить временны́е отрезки в столбцы. Это был старый трюк из истории поиска внеземного разума, из учебников, которые Наоми читала в аспирантуре: если хочешь передать изображение существу, которое не знает твоего языка, — передай сигнал с числом битов, равным произведению двух простых чисел, и получатель сможет попробовать разные размеры матрицы.
Она начала пробовать размеры.
Сорок один бит на двадцать девять. Двадцать девять на сорок один. Семьдесят один на семнадцать. Потом — не двумерная, трёхмерная: девятнадцать на тринадцать на семнадцать — это давало четыре тысячи рекурсий, и форма начинала приобретать объём, который разворачивался в нечто, напоминающее...
Не напоминающее. Это было.
Наоми смотрела на экран, и экран показывал ей пульсирующую геометрическую структуру — не правильный многогранник, не сфера, а что-то на стыке того и другого, меняющее форму в заданном ритме, как дышащая снежинка, у которой вместо лучей — рекурсивно вложенные поверхности. Красивое. Гипнотически, почти тревожно красивое — красота, в которой было что-то неправильное на уровне интуиции, как бывает, когда видишь слишком симметричное лицо.
Структура пульсировала с постоянным периодом. Наоми засекла период: шестьдесят одна целая четыре десятых секунды. Простое число секунд, взятое в иррациональную степень. Это не могло быть случайным.
Она начала строить модель.
К утру третьего дня у неё была модель.