Эдуард Сероусов – Последняя суперпозиция (страница 5)

— Это везде. — Она не уточняла — что «это». — Не только Марс. Первые сигналы идут с Пояса. С Цереры. Со станций у Юпитера. Всё одновременно.

— Знаю.

— Что это такое?

Волков не ответил сразу. Не потому что не знал — он уже строил модель, и модель выглядела плохо, — а потому что ответ, который он мог дать, не помог бы Котовой работать лучше. А работать ей нужно было хорошо.

— Потом разберёмся. — Он повернулся к Ершову. — Ершов. Положение «Стойкого» — где?

Ершов смотрел в окуляр секстанта и что-то бормотал, сверяясь с атласом созвездий — бумажным, из того же шкафа, что и секстант. Двадцать шесть лет. Волков не помнил, когда последний раз видел бумажный звёздный атлас не в музее.

— Рабочая орбита. Эллиптическая. Апогей... — Ершов пересчитал. — Семь тысяч сто километров. Точность плюс-минус триста. Дрейф в пределах безопасной зоны.

— Хорошо. Маневровые двигатели — статус?

— Аналоговый контур активен. Химические маневровые — полный ресурс. Это не квантовика, они не пострадали.

— Принято. Держать орбиту.

Он сел в командное кресло — впервые за этот час, потому что стоять и двигаться было правильнее, пока экипаж был в шоке, но теперь нужно было показать другое: что можно сидеть. Что кризис не требует непрерывного движения. Что есть командир, и командир спокоен.

Это была часть работы, которую не записывали в уставах.

Ручной запуск термоядерного реактора занял три часа сорок минут.

Инструкция в зелёном конверте была написана в 2091 году — Волков видел дату на титульном листе, когда Павлов передал ему копию по внутренней трансляции. Тогда это казалось разумной предосторожностью: иметь процедуру на случай полного отказа автоматики. Потом квантовые системы управления стали настолько надёжными, что процедура превратилась в музейный экспонат, хранящийся в запаянном конверте у реактора.

Сорок два года никто не вскрывал конверт вживую.

Первые сорок минут Павлов просто читал. Волков не торопил — человека, работающего с термоядерным реактором, торопить не следует. Потом Павлов вышел на связь и начал задавать вопросы: где физически находится ручной клапан регулировки давления плазмы, что означает термин «визуальный контроль магнитного поля» применительно к прибору, которого давно нет, и можно ли заменить указанный в инструкции осциллограф С-44 аналоговым мультиметром, которого нет вообще нигде.

На третий вопрос Волков ответил: «Найди другой способ замерить частоту».

Павлов нашёл. Это заняло двадцать минут, но нашёл.

Реактор выходил на рабочую мощность постепенно — не как при автоматическом запуске, где всё происходит за сорок секунд с контролем на каждом шаге, а медленно, осторожно, с остановками. Волков сидел в командном кресле и слышал, как меняется звук корабля. Сначала — только гул резервного жизнеобеспечения, монотонный, на нижней границе слышимости. Потом — что-то добавилось, более низкое, более фундаментальное: реактор начинал дышать. Не метафора — именно так воспринималось физически, через палубу, через переборки. Корабль оживал, и это было слышно спиной.

— Двадцать процентов рабочей мощности, — доложил Павлов. — Плазма стабильная. Продолжаю.

— Принято.

За эти три с лишним часа Котова собрала картину. Волков слушал её доклады короткими блоками — пять минут работы, одна минута информации — и складывал в голове то, что складывалось.

Флот потерял треть боеспособности. Не от боя — от того, что системы управления исчезли. Корабли, у которых не было обученных операторов аналоговых систем, болтались на орбитах в полной зависимости от случайно уцелевшей электроники. Часть из них отвечала на запросы, часть — нет.

На Марсе держались. У Марсианской Республики была традиция технологической избыточности — следствие нескольких катастроф в первые годы колонизации, когда выжить можно было только потому, что кто-то где-то предусмотрел аналоговый резерв. Наземная инфраструктура Марса строилась с пятикратным запасом дублирования, часть из которых неизбежно оказывалась не квантовой. Купола держали воздух и тепло. Люди были напуганы, но живы.

Земля была хуже.

Земля получила волну позже — на три-четыре минуты, — и эти три минуты потратила не на подготовку, а на попытку понять, что происходит с марсианскими системами, которые вдруг замолчали. К моменту, когда до наземных станций Земли дошёл сигнал тревоги с «Хиросигэ», поле уже было там, и сигнал пришёл одновременно с катастрофой.

Квантовые системы Земли были глубже интегрированы в инфраструктуру, чем марсианские. Энергетические сети. Транспортная навигация. Медицинские системы. Финансовые протоколы — они в расчёт не шли, но финансовые системы управляли в том числе распределением ресурсов, и их отказ немедленно отозвался в логистике. Города держались на аналоговом резерве, который везде был разным: старые города — Токио, Москва, Лондон — имели его больше, молодые хабы, построенные в квантовую эпоху, — почти не имели.

Счёт жертв ещё не шёл — системы учёта тоже не работали. Котова получала только фрагменты.

— Восемьдесят процентов, — доложил Павлов. — Выхожу на рабочий режим через... двадцать минут, наверное.

— Хорошо.

Волков встал и подошёл к иллюминатору. Маленький иллюминатор командного мостика — двадцать сантиметров в диаметре, толстое стекло с защитой от радиации — смотрел не на планету, а в пространство, и пространство выглядело как всегда: черное, бесконечное, с точками звёзд, которые не мигают, потому что здесь нет атмосферы, чтобы искажать свет.

Он смотрел на это несколько секунд. Просто смотрел.

Что-то произошло во всей Солнечной системе одновременно. Что-то уничтожило все квантовые системы разом — или, точнее, не уничтожило: они не сгорели, не взорвались, они просто перестали работать, как перестаёт работать замок, если вынуть из него шпеньки. Функциональная система, из которой убрали одно условие её функциональности.

Квантовая декогеренция на макроскопическом масштабе. Это не было его специализацией — он был тактик, не физик, — но он читал достаточно, чтобы понять принцип. Квантовые системы работают, пока поддерживается когерентность — состояние, при котором частицы остаются запутанными, находятся в суперпозиции, сохраняют квантовые свойства. Если когерентность нарушена — системы превращаются в обычную электронику. Которая иногда работает, а иногда нет, в зависимости от того, насколько она была завязана на квантовые эффекты.

Что могло нарушить когерентность во всей Солнечной системе одновременно?

Волков не знал ответа. Но что-то где-то его знало.

— Товарищ капитан. — Котова подняла голову от терминала. — Реактор на рабочей мощности.

Он почувствовал это раньше, чем она сказала: корабль изменил звук окончательно, вибрация в переборках стала ровной, глубокой, как должна быть, — «Стойкий» жил снова, по-настоящему жил, а не дышал на резервных батареях.

— Павлов, доклад.

— Реактор стабилен. Мощность — сто процентов. — В голосе Павлова было что-то, что Волков определил бы как удовлетворение, если бы Павлов был способен на удовлетворение. — Квантовое управление плазменным удержанием не восстановилось, идёт на аналоговом контуре. Это... нестандартно. Но держится.

— Долго продержится?

— Пока не выйдет из строя физически. Недели, может быть. Зависит от нагрузки.

— Принято. Поднимайся.

Мостик получил полное освещение — сначала Ершов подключил основную линию, потом поочерёдно ожили экраны. Не квантовые дисплеи — они остались мёртвыми, — а аналоговые резервные: зелёные монохромные экраны, рябящие от помех, показывающие примитивные данные вместо голографических карт. Радарная развёртка. Температурные датчики корпуса. Показатели давления в отсеках. Никакой тактической картины, никакой квантовой навигации — только то, что умеет аналог.

На навигационном посту Ким продолжала работать с секстантом. Она уже не выглядела растерянной — сосредоточенной. Это был хороший знак.

— Ким, положение.

— Орбита семь тысяч двести. Отклонение от расчётной — в пределах ста километров. — Она сделала паузу. — Точнее не получается с этим инструментом, пока.

— Достаточно. Продолжай.

Волков вернулся к командному креслу и сел. Обвёл взглядом мостик: Котова за терминалом связи, Ершов у тактического поста, Ким с секстантом, за спиной — двое дежурных операторов, которые до сих пор молчали, но работали. Семь человек. Семь человек, которые за четыре часа перестроились с квантового корабля на аналоговый и держат корабль живым.

Работаем.

— Котова. Общая сводка по флоту у Марса. Кратко.

— «Стойкий» — в норме. «Кострома» — реактор запустили по нашей инструкции, держатся. «Неудержимый» — всё ещё на батареях, реактор не идёт, причина неизвестна. «Антарес» — радиомолчание, последний сигнал три часа назад, пеленг — орбита распалась, вошли в атмосферу. — Пауза. — «Фобос-3» молчит.

Шестьсот человек.

Волков не думал об этом. Поставил галочку в голове — там, где хранились вещи, на которые нет времени сейчас, — и убрал.

— Земля что-нибудь передаёт?

— Правительственный канал работает. Марс-Прайм ретранслирует. Земля объявила состояние глобального чрезвычайного положения. Военный флот переходит под единое командование. Инструкций для нас конкретных нет — только «держать боеспособность и ждать».

— Принято. Ждём.

Ждать Волков умел. Не пассивно — ждать, продолжая работу: проверять системы, обучать экипаж новым инструментам, собирать информацию. «Стойкий» лежал на орбите Марса в аварийном, по существу, режиме, и каждый час ожидания был часом, когда экипаж становился немного лучше в работе с тем, что осталось.