Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 9)

Ответ – не придёт. Задержка связи с флагманом «Метели» – два часа. К моменту получения ответа «Надежда» будет в дрейфе, с выключенным приёмником. Одностороннее сообщение. Монолог в пустоту.

За десять минут – Чень на мостике. Фелл – на навигации. Рулевой Сунь – на штурвале, хотя «штурвал» – преувеличение: панель управления маневровыми двигателями, которая через десять минут станет бесполезной. Связист Дин – на своём месте, наушники на голове, руки на клавиатуре – в последний раз.

– Дин, – сказала Чень. – Статус.

– Последнее подтверждение отправлено, мэм. Эфир – чист на всех частотах. Ближайший контакт – «Метель», два часа задержки. Второй контакт – стандартный шум Седны. Никаких аномалий.

– Хорошо. Через две минуты – отключайте передатчик. Приёмник – в пассивный режим, запись без оповещения.

– Есть.

Чень повернулась к Феллу.

– Навигация.

– Траектория подтверждена. Точка отделения – через четыре минуты. Отклонение – ноль.

– Двигатели.

Парра – по внутренней связи из машинного отделения:

– Реактор готов к переводу в дежурный режим. Двигатели – готовы к отключению по команде. Системы жизнеобеспечения – аварийный режим, ожидаю подтверждения.

– Подтверждаю, – сказала Чень. – Перевод при отключении двигателей.

– Есть.

Четыре минуты. Чень стояла в центре мостика – стоять можно было только в одном месте, между креслом капитана и навигационной консолью, – и слушала корабль. Гул двигателя – ровный, низкий, как нота, которая звучит так долго, что перестаёшь её замечать. Только сейчас, зная, что через четыре минуты она прекратится, Чень слышала её по-настоящему. Двигатель – сердцебиение корабля. Через четыре минуты сердце остановится.

Три минуты.

– Экипаж – по отсекам, – приказала Чень по общей связи. – Закрепиться. Переход к невесомости через три минуты.

Две минуты.

Фелл повернулся к ней. Впервые за весь день – выражение на лице. Не страх – не то, в чём можно было упрекнуть. Ожидание. Как у человека, который стоит на краю бассейна и знает, что вода холодная, но прыгать всё равно нужно.

– Капитан, – сказал он. – По вашей команде.

Одна минута.

Чень положила руку на поручень над головой. Когда тяга исчезнет – поручень станет единственной связью с «верхом» и «низом». Пальцы сжались. Металл – тёплый.

– Двигатели – стоп, – сказала Чень.

Парра из машинного:

– Двигатели – стоп. Выполняю.

Гул начал стихать. Не сразу – постепенно, как звук удаляющегося поезда, как голос, который уходит в коридор, как – нет. Не «как». Чень запретила себе метафоры. Двигатель снижал тягу по регламентной кривой: от половины g до нуля за девяносто секунд. С каждой секундой пол становился менее надёжным. Тело легчало. Внутренности начали медленный, тошнотворный подъём – желудок, кишечник, лёгкие, – всё, что привыкло к «вниз», теряло ориентир.

Семьдесят секунд. Гул – тише. Вибрация – слабее. Пальцы на поручне – крепче.

Пятьдесят секунд. Чень чувствовала, как ботинки теряют контакт с палубой. Магнитные подошвы ещё держали, но вес уходил, и каждый шаг стал бы прыжком.

Тридцать секунд. Гул – почти неслышный. Шёпот. Кто-то на мостике шумно сглотнул – звук, который в нормальных условиях остался бы незаметным, здесь прозвучал как удар.

Десять секунд.

Пять.

Тишина.

Не абсолютная – абсолютной тишины на корабле не бывает. Рециркуляция на тридцати процентах давала тонкий, почти неслышный шелест. Где-то щёлкнул клапан. Кто-то выдохнул.

Но двигатель – замолчал.

Чень висела на поручне. Ноги – в сантиметре от палубы, магнитные ботинки тянули вниз, но не тело – тело хотело быть везде и нигде. Невесомость навалилась, как тошнота: не мгновенно, а волной, поднимающейся из живота к горлу. Чень сглотнула. Привыкнешь. Через час – привыкнешь. Через день – перестанешь замечать. Через одиннадцать дней – забудешь, каково это, когда «вниз» существует.

– Двигатели – отключены, – доложил Парра. Его голос из динамика внутренней связи звучал странно без фоновой вибрации двигателя – голый, незащищённый. – Реактор – дежурный режим. Жизнеобеспечение – аварийное. Температура на мостике – двадцать один.

Двадцать один. Через час – четырнадцать. Через три – десять. Через семь – четыре.

– Дин, – сказала Чень. – Передатчик.

– Отключаю, мэм.

Щелчок. Негромкий, механический – реле, разрывающее цепь. Передатчик мёртв. «Надежда Тяньцзиня» перестала существовать для вселенной. Ни сигнала, ни тепла, ни света. Тридцать четыре человека в металлической коробке, летящей по инерции через пустоту, – невидимые, неслышимые, несуществующие.

– Фелл, – сказала Чень. – Начальные параметры.

– Курс – подтверждён. Скорость – двадцать три и четыре десятых километра в секунду. Отклонение – ноль. Время до прибытия – одиннадцать суток четырнадцать часов. – Пауза. – Мы на траектории, капитан.

– Хорошо. – Чень отпустила поручень. Тело поплыло, и она позволила ему – на секунду, не больше, – прежде чем ухватилась за спинку кресла и подтянулась в ложемент. Ремни – привычным движением. Щелчок, щелчок, щелчок. Три точки фиксации. – Первая вахта – моя. Фелл – подмените через четыре часа. Остальные – по отсекам. Отдыхайте. Завтра будет длинный день.

Люди начали уходить с мостика. Медленно – в невесомости каждое движение требовало контакта с поверхностью: поручень, стена, выступ. Чень смотрела, как они плывут к двери – неуклюже, как новорождённые, заново учащиеся двигаться в мире, где нет «вниз».

Фелл задержался у выхода.

– Капитан, – сказал он. Тихо, чтобы только она слышала. – Одиннадцать дней – это много. Для экипажа. В темноте и холоде.

– Я знаю.

– Я хотел сказать… – Он осёкся. Первый помощник, который всегда знал, что сказать, – замолчал. Потом: – Экипаж выполнит задачу. Я в этом уверен.

Чень посмотрела на него. Фелл верил. Не в неё – в задачу. В математику: ресурсы конечны, ковчег – ошибка, приказ – логичен. Для него это было ясно, как траектория. Белая линия на чёрном фоне. Прямая.

– Спасибо, лейтенант, – сказала Чень. – Четыре часа. Отдыхайте.

Фелл ушёл. Мостик опустел.

Чень сидела в кресле, пристёгнутая ремнями, и слушала. Шелест рециркуляции – единственный звук, тонкий, как нить. Темнота – почти полная: она приказала перевести освещение в ночной режим, и красные аварийные диоды давали ровно столько света, чтобы не врезаться в переборку. Экраны приборов – выключены, кроме навигационного: тусклая белая точка «Надежды» на чёрном фоне, ползущая по белой линии.

Температура – девятнадцать. Уже чувствовалось – не холод ещё, но отсутствие тепла. Разница тонкая, но реальная: когда обогреватели работают, воздух несёт тепло к коже, окутывает, защищает. Когда обогреватели мертвы – воздух просто есть. Нейтральный. Индифферентный. И тело начинает отдавать тепло, медленно, неощутимо, как часы теряют время.

Чень подняла руку к нагрудному карману. Приказ – внутри. Бумага. Сургуч. Подпись.

Нейтрализовать.

Она опустила руку.

На навигационном экране – белая точка продолжала ползти. Одиннадцать суток. Четырнадцать часов. Впереди – ничего: пустота, холод, тьма. В конце – «Семя». Десять тысяч спящих. Четыре торпеды.

Корвет летел.

Время текло.

Температура падала.

Потом – звук. Не из рециркуляции, не из динамика, не из приборов. Из корпуса. Из самого металла – длинный, тягучий, стонущий скрип, как будто «Надежда Тяньцзиня» вздохнула. Термическое сжатие: без двигателя, без тепла реактора обшивка начала остывать неравномерно – внешний слой быстрее внутреннего – и металл сжимался, сопротивлялся, стонал.

Чень замерла. Скрип прошёл по корпусу от носа к корме – медленно, будто кто-то провёл ногтем по всей длине корабля. Потом – тишина. Потом – ещё один, короче, резче, как хруст кости.

Корабль привыкал к холоду.

Чень закрыла глаза. Красные отсветы диодов исчезли за веками, и темнота стала полной. Один вдох. Два. Пар – она не видела, но чувствовала: лёгкое влажное прикосновение к губам при выдохе, которого час назад не было.

Одиннадцать суток.