Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 10)

Четыре градуса.

Четыре торпеды.

И тишина – давящая, живая, заполненная скрипом остывающего металла, – тишина, которая будет расти и густеть с каждым часом, с каждым градусом, с каждым днём, пока не станет единственным, что осталось.

Глава 4: Варана

Поле обломков разрушенной станции Варана, 8 а.е. от Седны День 3. 15 дней до Битвы при Седне

Варана умерла двенадцать лет назад, но не упокоилась.

Рин увидела её на сенсорах за шесть часов до подхода – не как объект, а как шум. Инфракрасный диапазон превратился в кашу: тысячи источников тепла, слабых, рассеянных, перекрывающих друг друга. Обломки станции – от пылинок до стометровых секций жилых модулей – медленно вращались, сталкивались, разлетались, снова сталкивались. Каждое столкновение давало микровспышку тепла. Каждая секция, повёрнутая к далёкому Солнцу, нагревалась на полградуса больше теневой стороны. Каждый осколок отражал, поглощал, переизлучал – и весь этот хаос сливался на экране Рашида в мерцающее белое пятно.

– Я ослеп, – сказал Рашид. Не доклад – констатация, произнесённая тем тоном, каким другой человек сказал бы: «Я мёртв.» Пальцы метались по панели, переключая фильтры – инфракрасный, радиолокационный, оптический. Каждый давал свою версию хаоса. – Инфракрасный – шум, отношение сигнал-шум ниже единицы. Радар – множественные отражения, ИИ не может выделить цели. Оптический – вижу обломки, но за обломками – ничего. Мэм, я не могу найти конвой.

– Он там, – сказала Рин.

– Я знаю, что он там. Я не могу его видеть.

Рин посмотрела на тактический экран. Поле обломков Вараны занимало участок пространства примерно тридцать на двадцать километров – крошечное по космическим меркам, огромное по человеческим. Бывшая добывающая станция: триста человек персонала, три рудовоза, перерабатывающий комплекс. Двенадцать лет назад – авария реактора. Взрыв разнёс станцию на куски, и куски разлетелись, но недостаточно далеко, чтобы исчезнуть. Они остались – облако мёртвого металла, вращающееся вокруг общего центра масс, медленно расширяющееся, медленно остывающее. Кладбище, которое не позволяло себя похоронить.

И где-то внутри – конвой He-3. Четыре танкера, один фрегат эскорта Мандата – «Нарвал», – и два фрегата Ковчега, которые должны были перехватить конвой раньше Рин. Если не перехватили уже.

– Ли, – сказала Рин. – Дистанция до внешней границы поля.

– Четыреста двадцать километров, мэм. При текущей скорости – вход через сорок минут.

– Дельта-V.

– Шестьдесят процентов.

Шестьдесят. Три дня перехода от Седны сожгли сорок процентов топлива. Возврат с конвоем потребует ещё шесть – десять, в зависимости от маневрирования. Если она потратит больше двадцати двух процентов на бой, – не вернётся. Двадцать два процента на всё: на позиционирование, на уклонение, на стрельбу, на торможение, на буксировку. Двадцать два процента – и это при условии, что она победит.

– Камински, – сказала Рин. – Торпедный статус.

– Шесть торпед, все зелёные. – Камински чуть повернулся в ложементе, не отрывая глаз от оружейной панели. – Но, мэм, в поле обломков торпеды – почти бесполезны. Наведение по тепловой сигнатуре – невозможно, слишком много помех. Инерциальное – точность плюс-минус двести метров на дистанции десять километров. Это промах.

– Я знаю.

– ПРО у фрегатов – стандартная. В чистом пространстве перехват – шестьдесят-семьдесят процентов. Но в обломках всё меняется: их ПРО тоже ослеплена, лазеры будут срабатывать на ложные цели, каждый обломок…

– Камински.

– Мэм.

– Торпеды – в резерв. Мы их не тратим.

Тишина на мостике – секунда. Рашид перестал стучать по панели. Камински повернулся к ней полностью – глаза узкие, читающие.

– Мэм, если без торпед – против двух фрегатов у нас рейлганы и ПРО. У них – два рейлгана на каждом и по четыре торпеды. Суммарно – четыре рейлгана и восемь торпед против двух рейлганов и нуля торпед.

– Я умею считать, – ответила Рин. Тихо. – Но у нас есть то, чего у них нет.

– Мэм?

Рин показала на экран. На хаос обломков, на мерцающее белое пятно, на мёртвый металл Вараны.

– Снаряды, – сказала она.

Идея была простой, как все идеи, которые работают. Рейлган «Тишины» разгонял килограммовый болванок до двенадцати километров в секунду. На расстоянии ста метров точность – идеальная. На расстоянии тысячи – хорошая. На расстоянии десяти тысяч – зависит от Рашида.

Но рейлган мог стрелять не только болванками.

Обломки Вараны весили от граммов до сотен тонн. Стометровая секция жилого модуля – бесполезна: слишком большая, слишком тяжёлая, рейлганом не сдвинешь. Но кусок обшивки весом пять-десять килограммов – другое дело. Подобрать манипулятором, зарядить в ускоритель, разогнать. На выходе – не аккуратный вольфрамовый стержень, а бесформенный ком металла с острыми краями, летящий со скоростью восемь-десять километров в секунду. Менее точный, чем штатный болванок. Но на близкой дистанции – смертоносный.

И бесплатный. Обломков – миллионы. Боекомплект – бесконечный.

– Рашид, – сказала Рин. – Мне нужно найти конвой. Предложения.

Рашид не ответил сразу. Пальцы на панели замерли, глаза уставились в пустоту – не в экран, а в то пространство за экраном, где данные превращались в понимание. Огендо думал вслух, Чень цитировала устав, – Рашид молчал. Ненадолго, но молчал.

– Двигатели, – сказал он через четыре секунды. – Конвой идёт к Варане – значит, тормозит. Танкеры – большие, инертные, маневровые двигатели слабые. Если они тормозят внутри поля – тепловая сигнатура торможения будет видна даже через помехи. Не точно – но направление. Как свет маяка в тумане.

– А фрегаты Ковчега?

– Если они уже внутри – те же условия. Двигатель работает – вижу. Двигатель молчит – не вижу.

– Если они дрейфуют?

Рашид покачал головой.

– Тогда – иголка в стоге сена. Но, мэм, фрегаты – не корветы. Экипаж шестьдесят человек, системы жизнеобеспечения на полной мощности. Они не могут всё выключить – замёрзнут за часы. Тепловой фон жизнеобеспечения – слабый, но постоянный. Если я буду знать, куда смотреть…

– Ты будешь знать. Найди конвой – найдёшь фрегаты.

Рашид кивнул и вернулся к панели. Пальцы – снова в движении, переключающие фильтры, настраивающие чувствительность, отсекающие шум слой за слоем, как скульптор отсекает камень.

«Тишина» вошла в поле обломков на скорости полтора километра в секунду – медленно по космическим меркам, стремительно по человеческим. Рин приказала убрать тягу до минимума – маневровые двигатели для коррекции, основной – молчит. Тепловая сигнатура «Тишины» падала, но не исчезала: системы жизнеобеспечения, сенсоры, конденсаторы рейлганов – всё работало, всё излучало. В чистом пространстве – видна за сутки. В обломках – может быть, за минуты. Может – за часы.

Может – вообще невидима. Среди тысяч обломков, каждый из которых давал свою тепловую сигнатуру, корабль мог затеряться, как голос в толпе.

Первый обломок прошёл мимо «Тишины» в двухстах метрах – секция внешней обшивки Вараны, три на четыре метра, тёмная, исцарапанная микрометеоритами, медленно вращающаяся. Рин видела её в боковом иллюминаторе мостика – блик далёкого Солнца скользнул по поверхности и пропал. Тень – абсолютно чёрная, без полутонов. В космосе не было рассеянного света: если на поверхность не падал луч – поверхность не существовала.

Через минуту – второй обломок. Ближе: восемьдесят метров. Кусок трубопровода длиной пятнадцать метров, скрученный, как выжатая тряпка. За ним – россыпь мелочи: болты, листы, обрезки кабеля, замёрзшие капли расплавленного металла – всё это висело в пустоте, медленно дрейфуя, и каждый объект был потенциальным снарядом. Не для рейлгана – для корпуса. Экраны Уиппла защищали от частиц до сантиметра. Всё, что крупнее, – пробивало.

– Рашид, столкновительная обстановка, – сказала Рин.

– Плотность обломков – низкая на внешней границе, растёт к центру. Текущий уровень – приемлемый. Прогноз: через двадцать минут – потребуется активное уклонение.

– Ли, будь готова.

– Есть, мэм.

Рин ждала. Ожидание – часть боя, та его часть, которую не показывают в учебниках: минуты, часы, когда ничего не происходит, но всё может произойти, и тело знает это раньше разума. Адреналин поднимался медленно – не всплеском, а приливом: пульс – семьдесят два, семьдесят пять, семьдесят восемь. Руки – на подлокотниках ложемента, пальцы расслаблены. Сознательно расслаблены. Если сжать сейчас – через час не разожмёшь.

Семнадцать минут.

– Контакт, – сказал Рашид.

Мостик – мгновенно – стал другим. Тот же гул, те же шесть человек, тот же синеватый свет экранов – но воздух уплотнился, как будто его стало меньше.

– Тепловая сигнатура, пеленг ноль-восемь-четыре, дистанция – не могу определить точно, обломки мешают – между восемнадцатью и двадцатью пятью километрами. Мощность – высокая. Это не обломок. Это… – Пальцы метнулись по панели. – Два источника. Нет, три. Четыре. Четыре источника, низкая мощность, компактная группа. И два – отдельных, мощнее, ближе.

– Конвой и эскорт, – сказала Рин.

– Похоже на то. Четыре – танкеры, торможение. Два – фрегаты. Рисунок излучения… – Рашид замер. Потом, быстрее: – Рисунок не совпадает с «Нарвалом». Это не наши фрегаты. Это – Ковчег. Они уже здесь.

Рин не двинулась. Пульс – восемьдесят один. Голос – тише на полтона.