Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 12)

– Рашид, второй фрегат.

– Пятнадцать километров, сближение. Он не входит в обломки – обходит. Курс… ноль-семь-ноль, пытается зайти с фланга. – Пауза, секунда. – Мэм, он передаёт. Широковещательный. Открытый канал. Текст: «Неопознанный корабль, вы атаковали корабль ВМС Ковчега. Немедленно прекратите маневрирование и сложите оружие. В случае невыполнения – открываем огонь на поражение.»

– Он знает, кто мы?

– Вряд ли. Мы не транслируем идентификатор. Для него мы – обломок, который стреляет.

– Пусть думает, что обломок. Не отвечай.

Рин считала. Фрегат обходил поле обломков – это давало ей время, но лишало укрытия. Через двадцать минут он выйдет на позицию, с которой увидит «Тишину» без помех. На открытом пространстве – прямая дуэль: два рейлгана на два. Но у фрегата – четыре торпеды, а «Тишина» свои держала в резерве. Невыгодный размен.

Значит – не выходить на открытое пространство.

– Ли, новый курс. Разворот на сто восемьдесят. Мы идём обратно через поле – к танкерам.

– Через поле, мэм? Плотность…

– Через поле. Танкеры – на другой стороне. Фрегат обходит. Мы – напрямик.

Ли ввела курс. «Тишина» развернулась – опять перегрузка, короткая, злая, – и нырнула обратно в обломки. Град по корпусу усилился: они шли через плотную зону, и каждый метр приносил новые удары. Экраны Уиппла держали, но каждый удар – стресс на корпусе, каждый стресс – микроповреждение, каждое микроповреждение – шаг к тому моменту, когда экран не выдержит.

– Камински, перезарядка.

– Рейлган-один – штатный. Рейлган-два – нештатный, четыре и два десятых кило.

– Дистанция до танкеров.

– Восемь километров, – Рашид. – Идём прямо к ним. Второй фрегат – отстаёт, он за пределами поля, обходит. Танкеры… мэм, танкеры не маневрируют. Они не двигаются.

– «Нарвал»?

– По-прежнему дрейфует. Тридцать километров. Нет… подождите. – Рашид подался вперёд, лицо – вплотную к экрану. – Двигатели «Нарвала». Слабая сигнатура. Он… он включил маневровые. Разворачивается. Мэм, «Нарвал» – жив. Он шёл баллистическим, чтобы не обнаружили, и теперь – разворачивается.

– На нас?

– На фрегат.

Рин позволила себе три секунды – не облегчения, но пересчёта. «Нарвал» – повреждённый, но живой фрегат Мандата. Если он свяжет боем второй фрегат Ковчега – Рин останется один на один с танкерами. Без противника.

– Рашид, подтверждение: «Нарвал» атакует второй фрегат?

– Подтверждаю. Разгон, курс перехвата. Тепловая сигнатура – неполная, один двигатель из двух. Повреждён, но маневрирует. Второй фрегат Ковчега – разворачивается навстречу. Они… уходят от нас. Уходят от конвоя.

– Ли, полная тяга. К танкерам.

«Тишина» рванулась вперёд. Обломки хлестали по корпусу – частота ударов выросла, и теперь это был не град, а непрерывный треск, как будто корабль летел сквозь ледяную крошку. Рин вцепилась в подлокотники. Вибрация ложемента – жёсткая, тряская, проходящая через спину, через шею, через череп.

Удар. Тяжёлый, глухой, от которого «Тишину» качнуло.

– Столкновение! – Бектурова из инженерного. – Обломок, масса – примерно двадцать килограммов, секция три, экран Уиппла – пробит оба слоя! Внешняя обшивка – целостность… целостность сохранена. Вмятина. Глубина – четыре сантиметра.

Четыре сантиметра. Обшивка «Тишины» – восемь сантиметров вольфрамо-углеродного композита. Половина. Если следующий обломок попадёт в ту же точку…

– Ли, скорость.

– Один и восемь десятых км/с, мэм. До танкеров – три минуты.

Три минуты. Рин считала каждую секунду – привычка, рефлекс, якорь. На периферии тактического экрана – «Нарвал» и второй фрегат сходились, и расстояние между ними сокращалось: двадцать, восемнадцать, пятнадцать километров. Скоро – бой. Не её бой. Её – здесь.

– Танкеры – визуальный, – сказал Рашид. Тихо, почти благоговейно – как человек, который в тумане увидел берег. – Четыре единицы, строй «ромб», дистанция – два километра. Без эскорта. Повторяю: без эскорта.

– Камински. Стой.

Камински убрал палец с гашетки.

– Мы не стреляем по танкерам, – сказала Рин. – Мы их забираем.

Захват конвоя занял сорок минут – сорок минут, которые были одновременно простыми и невозможными. Простыми – потому что танкеры были гражданскими, без оружия, без эскорта, и их экипажи – по четыре человека на каждый – подчинились, как только «Тишина» вышла из обломков на расстояние визуального контакта и передала: «Конвой, говорит эсминец Мандата „Тишина". Вы под защитой. Подтвердите подчинение.» Подтвердили все четыре за минуту. Невозможными – потому что каждая секунда, потраченная на стыковку, переговоры и формирование строя, была секундой, в которую второй фрегат Ковчега мог вернуться.

Он не вернулся. «Нарвал» держал его – повреждённый, на одном двигателе, с экипажем, который вёл бой уже вторые сутки. Рин слышала обрывки тактической связи: доклады, команды, шум. «Нарвал» маневрировал на грани – используя обломки внешней границы поля как укрытие, огрызаясь рейлганом, уклоняясь от торпед. Фрегат Ковчега был сильнее, но «Нарвал» знал поле лучше и был злее.

– Конвой сформирован, – доложила Ли. – Четыре танкера, строй «линия», дистанция пятьсот метров. Готовы к движению.

– Дельта-V? – спросила Рин.

– Пятьдесят четыре процента.

Пятьдесят четыре. Было шестьдесят. Шесть процентов – на маневрирование в обломках, стрельбу, уклонение. Шесть процентов – дорого. Слишком дорого. Но конвой – здесь. Триста двадцать тонн He-3. Разница между «полетит» и «никогда».

– Потери, – сказала Рин.

Бектурова – по внутренней связи:

– Три. Матрос Энгель – декомпрессия секции восемь при пробитии экрана. Матрос Гринберг и старшина Такакура – осколочные, в коридоре пятого яруса. Обломок пробил наружную стену, осколки внутренней обшивки… – Пауза. – Гринберг – мгновенно. Такакура – в медотсеке. Шансов нет. Энгель – без скафандра, декомпрессия, пятнадцать секунд.

Три. Энгель, Гринберг, Такакура. Рин повторила имена про себя. Энгель – двадцать три года, артиллерийский расчёт. Гринберг – двадцать девять, техник жизнеобеспечения. Такакура – тридцать семь, старшина палубной команды. Она служила на «Тишине» пять лет. У неё были дети. Двое. На Церере.

Рин повторила имена ещё раз. Потом – закрыла этот файл в голове. Не забыла – убрала. Позже. Сейчас – конвой.

– Ли, курс на Седну. Оптимальный профиль. Рашид – связь с «Нарвалом», запроси статус.

– «Нарвал» отвечает, – Рашид через минуту. – Второй фрегат Ковчега – отходит. Повреждён, потерял два торпедных аппарата. «Нарвал» – тяжёлые повреждения, один двигатель, потери экипажа – одиннадцать человек. Командир «Нарвала» запрашивает… – Рашид замялся. – Запрашивает разрешение отступить к Седне.

– Разрешаю. Пусть идёт впереди нас. Рашид, ещё.

– Мэм?

– Первый фрегат. Тот, который мы уничтожили. Обломки – на экране?

Рашид переключил дисплей. Облако обломков – бывший фрегат – расширялось медленно, неохотно, как дым в безветренный день. Среди обломков – точки аварийных маяков. Шлюпки. Не все: Рин насчитала три из шести штатных. Три шлюпки – значит, часть экипажа спаслась. Часть.

– Маяки фиксируем, – сказала она. – Координаты – в Ковчег, открытым каналом. Пусть забирают своих.

Камински посмотрел на неё. Секундный взгляд – не удивление, не вопрос. Что-то другое. Может – уважение. Может – непонимание. Она не стала разбираться.

– Рашид, ещё одно. Обломки фрегата – что-нибудь интересное?

– Определите «интересное», мэм.

– Электронное. Данные. Шифрованные передачи. Всё, что можно перехватить с их систем, пока обломки ещё излучают.

Рашид кивнул – быстро, деловито. Его пальцы вернулись к панели, и экран заполнился спектрами, волнами, полосами – радиошум умирающего корабля. Разбитые системы продолжали излучать: обрывки данных, фрагменты сообщений, статические разряды. Рашид погрузился в этот шум, как ныряльщик – в мутную воду, и начал искать.

«Тишина» с конвоем набирала ход. Обломки Вараны оставались за кормой – тёмное облако мёртвого металла, из которого они вырвались. Впереди – чистое пространство, Седна, и восемнадцать дней, из которых три уже прошли.

Пятнадцать осталось.

Рин расстегнула ремни ложемента, откинулась. Шлем – снять. Воздух мостика ударил в лицо: пот, озон, тот неуловимый привкус страха, который имеет запах, хотя биохимики говорят, что не имеет. Она закрыла глаза на секунду – одну секунду, ровно одну – и увидела фрегат, раскрывающийся, как цветок.

Открыла.

– Форрестер, – сказала она. – Доклад о потерях – в штаб, шифрованным каналом. Три человека.

– Есть, мэм.

Три человека. Три имени, которые Рин произнесёт вечером, одна в каюте, перед картой Проксимы. Произнесёт – и добавит к семи другим, которые помнила с Цереры. Десять имён. Десять решений, каждое из которых она приняла правильно. Десять решений, каждое из которых убило кого-то.

Рашид нашёл это через два часа.