Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 14)

Бывший студент Тома Огендо.

Дэхён пришёл к нему девять лет назад – на кафедру системной инженерии Ганимедского политехнического, куда Огендо приезжал читать гостевые лекции, когда строительство «Семени» позволяло. Двадцатилетний, худой, с тёмными глазами, в которых горело что-то, что Огендо научился узнавать с годами: одержимость. Не фанатизм – одержимость. Разница тонкая, но существенная. Фанатик верит в идею. Одержимый верит в задачу.

Дэхён верил в криоконсервацию. Он пришёл к Огендо после лекции – Огендо помнил: зал опустел, он собирал планшеты, а этот тощий мальчишка стоял у кафедры и ждал, и лицо у него было такое, будто он три дня не спал и не собирался начинать. «Профессор Огендо, – сказал он. – Я прочитал ваши расчёты по термическому профилю криокамеры четвёртого поколения. У вас ошибка в уравнении тепловой диффузии на стр. 47. Граничные условия не учитывают эффект Лейденфроста при фазовом переходе хладагента.»

Огендо посмотрел на него, потом – на свои расчёты, потом – снова на него. Потом засмеялся. «Знаешь что, – сказал он, – ты прав. Мне двадцать человек проверяли этот расчёт, и ни один не заметил. Как тебя зовут?»

«Юн Дэхён.»

«Юн Дэхён, ты хочешь работать на корабле, который полетит к звёздам?»

Глаза мальчишки загорелись – не метафорически, а почти буквально: зрачки расширились, ноздри дрогнули, дыхание участилось. Физиология одержимости.

«Да, – сказал он. – Да, я хочу.»

Огендо привёл его на «Семя» пять лет спустя – после магистратуры, после стажировки на криолабораториях Цереры, после двух опубликованных статей, каждая из которых была лучше, чем то, что Огендо сам писал в его возрасте. Дэхён был блестящим. Огендо не разбрасывался этим словом – он знал слишком много посредственных инженеров, называвших себя «блестящими», и слишком мало настоящих, чтобы обесценивать слово. Дэхён – был. Он видел криоконтуры как живую систему – не набор труб и клапанов, а организм, который дышит, пульсирует, реагирует. Он понимал, как теплообменные пластины стареют, как хладагент взаимодействует с металлом, как микроскопические дефекты кристаллической решётки превращаются в макроскопические трещины через десятилетия.

Дэхён первый увидел проблему с пластинами четвёртого блока. За шесть месяцев до того, как Огендо сам её обнаружил. Он пришёл к Огендо с расчётами – аккуратными, подробными, безупречными – и сказал: «Профессор, примеси в партии с Весты дадут коррозию. Через двадцать-тридцать лет – отказы. При полной загрузке – потери до шести процентов.»

Огендо проверил. Расчёты были верны. Потери – шестьсот четырнадцать.

– Шесть процентов, – сказал тогда Дэхён. Тихо, как человек, который сообщает диагноз. – Шестьсот человек, профессор. Мы не можем запускать с этим.

– Мы заменим пластины, – ответил Огендо. – Заказ на Цереру уже оформлен. Четыре месяца.

Дэхён кивнул. Успокоился. Четыре месяца – срок. Срок – решение. Решение – значит, проблема решаема.

А потом – война. И четыре месяца превратились в восемнадцать дней. И восемнадцать дней – ни во что. И Дэхён перестал приходить на утренние совещания. И Огендо – не заметил. Потому что заметить означало остановиться и подумать, а останавливаться было нельзя, потому что за спиной – четырнадцать месяцев работы, спрессованной в восемнадцать дней, и некогда – думать.

Теперь – пришлось.

Огендо сидел перед экраном с именем Юн Дэхён и пытался совместить два образа. Дэхён-студент: двадцать лет, горящие глаза, ошибка на странице сорок семь. Дэхён-крот: двадцать девять лет, анонимные визиты в криозону, стёртые имена в логах.

Между этими двумя образами было число. 614. Оно стояло между ними, как трещина в переборке, и Огендо понимал: для Дэхёна это число было не компромиссом. Не «ценой, которую приходится платить». Для Дэхёна это было приговором. «Семя» обещало спасти десять тысяч – и убьёт шестьсот четырнадцать. Для Огендо это было арифметикой ужаса, с которой он учился жить. Для Дэхёна – доказательством обмана.

«Пепел.»

Слово возникло в голове само – не как мысль, а как диагноз. Огендо знал о движении «Пепел», как знали все: абстрактная угроза, философский нигилизм, доведённый до предела. Вселенная пуста. Разум – ошибка. «Семя» – ложная надежда. Уничтожить его – милосердие. Красивая логика для людей, которым реальность показалась невыносимой.

Огендо никогда не думал, что найдёт «Пепел» на своём корабле. В своём студенте.

Он встал. Колени хрустнули – привычно, как утренний ритуал, – и Огендо поймал себя на том, что хочет пошутить. Сказать что-нибудь: «Ну вот, Том, твой лучший ученик оказался террористом, а ты даже не заметил, – что дальше, кофемашина окажется шпионом?» Хотел – и не смог. Шутка застряла в горле, как ком, и Огендо понял, что если он начнёт шутить сейчас – шутка будет истерической, и он не остановится.

Он не шутил. Это было страшнее, чем взрыв.

Вопрос: что делать?

Огендо был инженером, не контрразведчиком. Он умел строить корабли, а не ловить шпионов. Но – и эта мысль пришла следом, уверенная и злая – он построил этот корабль. Он знал каждую систему, каждый коридор, каждый датчик. Если Дэхён что-то сделал с «Семенем» – Огендо мог это найти. Не потому что он был детективом. Потому что он был автором.

Первый инстинкт – рассказать. Позвать безопасность, доложить Вестергаарду, объявить тревогу. Арестовать троих, допросить, обезвредить. Стандартный протокол.

Огендо отверг его за тридцать секунд.

Проблема первая: на «Семени» не было службы безопасности в военном смысле. Двести сорок семь человек – инженеры, техники, медики, навигаторы. Гражданские. Огендо мог попросить помощи у Вестергаарда, но ближайший корабль Мандата – «Аврора» – в четырёх часах лёту. И Вестергаард отправит солдат. Солдаты на «Семени» – паника. Паника среди строителей – остановка работ. Остановка работ – потеря дней, которых нет.

Проблема вторая: если Дэхён узнает, что его раскрыли, – он может активировать что угодно. Огендо не знал, что именно Дэхён делал в криозоне, но пять ночных визитов за месяц – это не просмотр индикаторов. Это – подготовка. К чему – Огендо боялся думать.

Проблема третья: двое других. Ким Суён и Марко Дельгадо. Если Огендо возьмёт одного – двое узнают и действуют. Нужно всех троих. Одновременно.

Значит – тихо. Без паники. Без солдат. Без шума.

– Я – инженер, – сказал Огендо стене инженерного отсека. – Я не умею арестовывать людей. Но я умею находить неисправности в собственном корабле. Шаг первый – диагностика. Шаг второй – изоляция. Шаг третий – ремонт.

Он взял планшет и направился к криозоне.

Четвёртый криоблок встретил его привычным холодом – двенадцать градусов в проходах, и от этих двенадцати воздух казался твёрдым, стеклянным, ломким. Огендо надел перчатки – тонкие, инженерные, с тактильными подушечками на пальцах, которые позволяли чувствовать поверхность через слой ткани. Не от холода – привычка: в криозоне голыми руками не работают, отпечатки на камерах вызывают ложные срабатывания датчиков.

Ряды криокамер стояли в полумраке – вертикальные, матовые, с индикаторными панелями на каждой. Зелёный, зелёный, зелёный. 4-0088 – жёлтый. Старый знакомый. Огендо прошёл мимо, скользнув взглядом: жёлтый индикатор горел ровно, без мерцания. Человек за стеклом спал. Не тревожно, не беспокойно – просто спал. Метаболизм на одной сотой процента. Сердце – два удара в минуту. Температура тела – минус сто семьдесят один. Мёртвый, если не знать, что живой.

Огендо остановился в центре блока. Двести камер вокруг – двести зелёных огней в синеватой полутьме. Тишина – ватная, абсолютная, нарушаемая только далёким шелестом вентиляции. И где-то здесь – то, что Дэхён оставил.

– Думай, Том, – пробормотал он. – Ты – Дэхён. Ты – блестящий криоинженер. Ты знаешь «Семя» изнутри. Ты знаешь, что криосистемы – уязвимы. Ты хочешь… что? Уничтожить «Семя»? Нет. «Пепел» хочет уничтожить «Семя», но Дэхён – не «Пепел». Дэхён – инженер. Он не уничтожает – он выводит из строя. Точечно. Эффективно.

Огендо медленно обошёл блок по периметру. Глаза – на стенах, на полу, на потолке. Руки – на поверхностях, ощупывая каждую панель, каждую крышку технического люка, каждый кабельный канал. Он знал, как выглядит каждый квадратный сантиметр этого помещения, потому что проектировал его. Любое отклонение – его пальцы заметят раньше глаз.

Периметр – чисто. Стены – стандартные сэндвич-панели, термоизоляция, за ними – магистрали хладагента. Ничего лишнего. Пол – решётки, под ними – кабельные каналы. Огендо опустился на колени и заглянул в ближайший – тёмно, тесно, жгуты проводов уходили в перспективу, как нервы в ткани тела. Ничего.

Он перешёл к камерам. Каждая криокамера – вертикальный цилиндр два метра высотой, метр в диаметре. Стеклянная передняя панель – для визуального контроля. Задняя стенка – сплошная, с техническим люком размером двадцать на двадцать сантиметров, через который инженер получал доступ к криоконтуру камеры: теплообменник, клапан хладагента, датчики. Люк закрывался на два винта и пломбу.

Огендо начал проверять люки. Первый ряд – двадцать камер. Пломбы – целые, винты – на месте, следов вскрытия – нет. Второй ряд. Третий. Четвёртый. Огендо работал методично, как работал всегда: слева направо, снизу вверх, каждую камеру – руки, глаза, фонарь на лбу. Холод полз по коленям, по локтям, по пальцам – двенадцать градусов, и с каждой минутой на полу тело отдавало тепло решётке, и решётка – не возвращала.