Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 16)
Пальцы. Левая нога. Чень сидела в спальном мешке, привязанном к ложементу кают-компании – каюта капитана была слишком далеко от мостика, и после второго дня Чень переселилась сюда, вместе с семью другими офицерами, потому что в тесноте – теплее. Она пошевелила пальцами – точнее, попыталась. Ощущение было, как будто ноги не существовало ниже щиколотки: не боль, не онемение – отсутствие. Мозг отправлял команду, и команда падала в пустоту.
Чень выбралась из мешка. Воздух – четыре градуса, и он бил по лицу, как ладонь. Дыхание – видимое: тёплый выдох превращался в белое облачко, которое висело перед лицом секунду, потом – растворялось. Иней на переборках – тонкий, кристаллический, похожий на плесень. За пять дней без обогрева влага из воздуха осела на каждой металлической поверхности и замёрзла. Стены «Надежды Тяньцзиня» стали белыми – не от краски, а от льда.
Чень растёрла ногу. Больно – острое, колющее, – значит, не обморожение. Просто холод и неподвижность. Она растирала минуту, две, пока пальцы не начали жечь – хороший признак, кровь возвращалась, нервы просыпались. На третьей минуте – ощущение нормализовалось. Пальцы – на месте. Все пять.
Рядом спали четверо. Спальные мешки – тёмные коконы, из которых торчали лица, бледные, с инеем на бровях. Люди дышали – и это было слышно: тридцать четыре пары лёгких в тесном корпусе создавали непрерывный шум, влажный, ритмичный, как прибой. Единственный живой звук на корабле. Рециркуляция на тридцати процентах давала тихий шелест – почти беззвучный, на грани восприятия. Всё остальное – мертво. Двигатели, отопление, освещение, связь – мертво. «Надежда Тяньцзиня» летела через пустоту, как камень, брошенный рукой слепого: по расчётной траектории, но без возможности скорректировать.
Чень встала. Магнитные ботинки – щелчок о палубу, и этот щелчок прозвучал громче, чем следовало, потому что в тишине дрейфа каждый звук был событием. Она посмотрела на часы. 06:04. Через шесть минут – первая смена: упражнения.
Упражнения были не рекомендацией – приказом. Двадцать минут физической активности дважды в сутки для каждого члена экипажа. Не для здоровья – для тепла. В четырёх градусах тело отдавало калории быстрее, чем получало из холодных рационов, и без движения гипотермия наступала через восемь-десять часов непрерывного покоя. Упражнения разогревали мышцы, ускоряли кровоток, давали телу несколько часов отсрочки.
И ещё – они давали людям что-то делать. На пятый день это было важнее тепла.
В 06:10 первая группа – восемь человек – собралась в кают-компании. Места – едва хватало: столы сдвинуты к стенам, стулья сняты и закреплены на потолке. Люди стояли, как солдаты на плацу, только плац был три на четыре метра, и вместо неба над головой – низкий потолок с трубами вентиляции, покрытыми инеем.
Упражнения – простые, бездумные: приседания, отжимания, повороты корпуса. В невесомости – невозможно, но «Надежда» не была в полной невесомости: остаточное вращение от последнего маневра давало ноль-ноль-два g – ничтожно, но достаточно, чтобы чувствовать, где пол. Приседания в ноль-ноль-два g не нагружали ноги – они нагружали координацию: каждое движение уносило тело вверх, и нужно было цепляться ботинками за палубу, чтобы не уплыть.
Чень занималась вместе с группой. Не потому что верила в силу личного примера – потому что мёрзла, как все, и двадцать минут движения были единственным способом вернуть тепло в руки.
Рядом – мичман Ковальчук. Бледная, с тёмными кругами под глазами – ещё более тёмными, чем обычно. Она двигалась механически, без энергии, как автомат с разряженной батареей.
– Ковальчук, – сказала Чень между приседаниями. – Как спали?
– Плохо, мэм. – Голос – хриплый, от холодного воздуха, который пять дней подряд сушил горло. – Скрип. Обшивка. Каждые два часа – как будто кто-то пилой по стене.
Скрип. Термическое сжатие – обшивка корвета остывала неравномерно, и металл деформировался, стонал, скрежетал. В первую ночь этот звук подбросил половину экипажа – люди хватались за переборки, думая, что корпус разрушается. Ко второй ночи – привыкли. К пятой – перестали вскакивать, но не перестали слышать. Скрип стал фоном, как дыхание спящих, – постоянным, тревожным, невозможным для игнорирования.
– Терпите, – сказала Чень. Не утешение – констатация. Терпеть – единственный доступный глагол.
Двадцать минут. Группа разошлась. Следующая – через час. Чень прошла по коридору к мостику – тридцать шагов в красном полумраке, мимо ячеек экипажа, из которых доносилось дыхание и негромкие голоса. Люди разговаривали шёпотом – не потому что была причина шептать, а потому что тишина дрейфа давила, и громкий голос казался нарушением, как крик в храме.
На мостике – вахтенный. Рулевой Сунь, тридцать лет, неразговорчивый, с лицом, которое было одинаковым в любой ситуации: плоским, спокойным, непроницаемым. Сунь сидел в пилотском ложементе, укутанный в спальный мешок до пояса, и смотрел на единственный активный экран – навигационный. Белая точка «Надежды» ползла по белой линии.
– Статус, – сказала Чень.
– Траектория – стабильна. Отклонение – ноль целых ноль-ноль-три градуса. В пределах допуска.
– Рост отклонения?
Сунь помедлил. Вывел на экран график – линия, едва заметно поднимающаяся вправо.
– Ноль целых ноль-ноль-ноль-четыре градуса за последние двенадцать часов. При текущей динамике – выйдет за пределы допуска через… – Он посчитал. – Трое суток. Ноль целых ноль-один градус – промах три тысячи километров. За пределами досягаемости.
Трое суток. До прибытия – шесть. Значит, через три дня – нужна коррекция. Маневровые двигатели, одна-две секунды тяги. Минимальный тепловой след.
Но – след. Любой след в пустоте – как крик в тишине. Вопрос: есть ли кто-то, кто слушает?
– Пассивные сенсоры, – сказала Чень. – Что видите?
– Ничего нового, мэм. Тепловой фон – стандартный. Далёкие сигнатуры «Метели» – слабые, на границе обнаружения. Седна – тепловая точка, стабильная. Никаких кораблей в зоне прямой видимости.
Никаких кораблей. Это не значило, что их не было, – пассивные сенсоры корвета видели на расстоянии нескольких а.е. при хороших условиях, а условия были не хорошие: минимальная мощность, минимальная обработка данных, минимальное всё. «Надежда» была почти слепа – как человек, который смотрит через замочную скважину.
– Кислород, – сказала Чень.
Сунь переключил экран. Показатели жизнеобеспечения: кислород – шестьдесят один процент от начального запаса. Расход – стабильный, на уровне прогноза Парры. При текущем расходе – семь суток. До прибытия – шесть. Запас – сутки.
Одни сутки. Как было с первого дня. Не больше, не меньше.
– Углекислый газ?
– Ноль целых шесть процента. Норма – до одного. Скрубберы справляются. Но, мэм… – Сунь замялся. Это было необычно – Сунь не мялся. – Скрубберы работают на тридцати процентах. Если нагрузка возрастёт – стресс, физическая активность, – уровень CO₂ начнёт расти быстрее. При одном проценте – головные боли. При двух – нарушение координации. При трёх…
– Я знаю пороги, Сунь.
– Да, мэм.
Чень села в капитанский ложемент. Ремни – щелчок, щелчок, щелчок. Привычные, успокаивающие. Кресло было холодным – через ткань комбинезона четыре градуса чувствовались как десять, потому что кресло – металлическое, и металл отбирал тепло быстрее воздуха.
Она достала из нагрудного кармана приказ. Бумага – мятая, мягкая от пяти дней в кармане, пропитанная теплом тела. Развернула.
Пять дней назад, в тёплой каюте, при работающих двигателях, слово «нейтрализовать» выглядело бюрократическим. Эвфемизм, упакованный в военный формат. Язык, который отстраняет от реальности: не «убить десять тысяч», а «нейтрализовать объект». Не «уничтожить ковчег» – «полное уничтожение объекта». Слова-прослойки между приказом и реальностью, как экраны Уиппла между корпусом и вакуумом.
Теперь – после пяти дней в четырёх градусах, после пяти ночей скрипа обшивки, после пяти утренних проверок кислорода – слово «нейтрализовать» выглядело иначе. Не бюрократическим. Не отстранённым. Оно выглядело – точным. Хирургически точным. Потому что за пять дней Чень поняла: тот, кто писал этот приказ, знал. Знал, что капитан корвета, отправленный в одиннадцатидневный дрейф в ледяной темноте, будет читать и перечитывать каждое слово. И каждое слово было выбрано так, чтобы оставить зазор. «Нейтрализовать» – не «уничтожить». «Допускает» – не «приказывает». Зазор для совести. Зазор для рапорта. Зазор для трибунала.
Не для неё. Для них.
Регламент ВМС Ковчега, раздел 12, параграф 8: «В случае возникновения морального конфликта при исполнении приказа военнослужащий обязан руководствоваться положениями военного права и этического кодекса ВМС Ковчега.» Этический кодекс, статья 3: «Каждый военнослужащий несёт персональную ответственность за свои действия и не может ссылаться на приказ вышестоящего командира в качестве оправдания действий, явно противоречащих нормам человечности.»
Явно. Снова это слово. Явно.
Десять тысяч спящих. Четыре торпеды. Это – «явно»?
Чень сложила приказ. Убрала. Карман – тёплый.