Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 7)
Чень прочитала приказ дважды. Потом – в третий раз, но теперь – не текст, а слова. Каждое отдельно, как деталь механизма, который она разбирала на составные части.
Допускает. Не «предписывает». Допускает. Язык, который оставлял зазор – для интерпретации, для отчётности, для трибунала, который, возможно, будет потом. «Мы не приказывали уничтожать. Мы допускали. Капитан приняла решение самостоятельно.» Страховка. Не для неё – для тех, кто подписал.
Чень положила лист на стол. Бумага – белая, чистая, ровная. Слова на ней – чёрные, аккуратные, отформатированные по стандарту военной документации: поля, шрифт, интервалы. Красивый документ. Если не читать – можно повесить в рамку.
Она встала, подошла к иллюминатору. Здесь, на корвете, иллюминатор был шире, чем на эсминцах Мандата, – тридцать сантиметров. Привилегия кораблей Ковчега: Внутренние планеты строили с чуть большим запасом на комфорт, потому что могли себе позволить. Через стекло было видно звёзды и – если повернуть голову вправо – тусклые точки остальных кораблей «Метели», идущих параллельным курсом. Двенадцать кораблей. Два тяжёлых крейсера, четыре фрегата, четыре корвета – включая «Надежду», – два корабля поддержки. Флот, достаточный для того, чтобы контролировать любой объект в Поясе Койпера.
Достаточный для того, чтобы уничтожить «Семя», не вспотев.
Чень прижала ладонь к стеклу. Холодное – но не так, как будет через двенадцать часов, когда двигатели замолчат. Ещё тёплое от работающего реактора, от жизнеобеспечения, от двигателя, который давал половину g и создавал иллюзию нормальности. Скоро этой иллюзии не будет.
Она посмотрела на приказ. На слово «нейтрализовать». На слово «допускает».
Чень не была идеалисткой. Она была офицером флота с тринадцатью годами выслуги, тремя боевыми походами, двумя наградами за операции в Поясе и одним выговором – за то, что во время инцидента на Палладе отказалась стрелять по транспорту, на котором были гражданские. Выговор сняли через полгода, когда расследование подтвердило, что на транспорте действительно были гражданские. Но полгода – шесть месяцев – она ходила с этим выговором, как с ожогом.
Она верила в Ковчег. Верила, что ресурсы Солнечной системы конечны и что разбрасывать их на авантюру – безответственно. Верила, что десять тысяч жизней, отправленных к звезде, от которой, может быть, не вернутся – это не инвестиция, а расточительство. Человечество было единственным разумом во вселенной – и это означало, что нужно беречь каждую жизнь здесь, а не бросать их в пустоту.
Она верила в это.
Но «нейтрализовать» – это не «сберечь». И «допускает уничтожение» – это не «беречь жизни».
Чень сложила приказ. Убрала в карман – не в сейф, не в папку. В карман, ближе к телу. Её карман. Её приказ. Её решение.
Она вышла из каюты.
Кают-компания «Надежды Тяньцзиня» была рассчитана на двадцать человек – если прижать столы к стенам и убрать стулья, можно было втиснуть тридцать четыре. Именно столько составлял полный экипаж корвета: четырнадцать офицеров и двадцать матросов. Все – здесь, стоя, потому что сидеть было не на чем.
Чень вошла последней. Тридцать три пары глаз – не все смотрели на неё, некоторые смотрели друг на друга, некоторые – в пол, но все – ждали. Сбор всего экипажа без объяснения причин – событие, которое на корабле размером с «Надежду» не проходило незамеченным. Люди знали: случилось что-то. Вопрос – что.
Чень встала у переборки, под информационным экраном, на котором обычно транслировался курс и расчётное время прибытия. Экран был выключен. Она выключила его перед собранием, потому что через двадцать минут информация на нём перестанет соответствовать действительности.
– Экипаж «Надежды Тяньцзиня», – начала она. Голос – уставной, ровный, тот голос, который формируется годами рапортов и приказов, как мозоль формируется годами работы. – Мы получили специальное задание от командующего оперативной группой «Метель».
Тишина. Тридцать три человека – плечо к плечу. Тесно. Жарко – тридцать четыре тела в замкнутом пространстве, рециркуляция не справлялась с теплом. Запах пота, металла и переработанного воздуха.
– Через шесть часов, – продолжила Чень, – мы отделимся от группы. Переведём корабль в режим баллистического дрейфа. Полное прекращение активных излучений: двигатели, радары, связь, некритические системы. Время дрейфа – одиннадцать суток.
Она сделала паузу. Не для эффекта – для того, чтобы дать информации осесть. Баллистический дрейф. Одиннадцать суток. Каждый человек в этой комнате знал, что это значит: холод, темнота, минимум кислорода. Корабль превращается из машины в снаряд – летящий по инерции кусок металла, в котором тридцать четыре человека дышат, едят и ждут.
– Цель дрейфа – подход к объекту «Семя» на орбите Седны. Наша задача – нейтрализация объекта.
Слово «нейтрализация» упало в тишину, и тишина изменилась. Стала плотнее, тяжелее, как воздух перед грозой, хотя на корвете гроз не бывало – только перепады давления в вентиляционной системе.
Первым заговорил Фелл.
Лейтенант Маркус Фелл – первый помощник, тридцать три года, худощавый, с лицом, которое было создано для уставных фотографий: чёткие линии, прямой взгляд, ни одного лишнего выражения. Навигатор от бога – он рассчитал половину маршрутов «Надежды» за последние два года и ни разу не ошибся больше чем на сотую долю процента. Фелл верил в Ковчег не как в политическую позицию – как в математику: ресурсы конечны, уравнение не сходится, ковчег – ошибка.
– Капитан, – сказал Фелл. Голос – ровный, чёткий. Академия оставила отпечаток, который не стирался. – Разрешите уточнить. Нейтрализация объекта – подразумевает захват, деактивацию или уничтожение?
– Приказ формулирует: нейтрализация всеми доступными средствами, – ответила Чень. Уставной язык как щит: если произносишь слова из документа – ответственность делится с документом. – В случае невозможности нейтрализации – приказ допускает уничтожение.
Фелл кивнул. Одно движение, точное, как поправка навигационного курса.
– Понял. Разрешите приступить к расчёту баллистической траектории.
– Приступайте.
Фелл повернулся и начал пробираться к выходу. Для него – всё. Приказ получен, задача ясна, параметры определены. Математика. Чень смотрела ему в спину и думала: когда он рассчитает траекторию, она станет реальнее. Числа на экране – конкретнее слов на бумаге. И тогда это перестанет быть приказом и станет фактом.
Не все отреагировали как Фелл.
– Капитан, – голос из задних рядов. Мичман Ковальчук, оружейный техник, двадцать четыре года, бледная, с тёмными кругами под глазами – она плохо спала в невесомости и плохо спала при тяге, в общем, плохо спала. – Капитан, на «Семени» десять тысяч человек. Гражданских.
– Две тысячи в криосне, – поправила Чень. – Остальные – на пути к Седне или ожидают погружения. Активный экипаж – двести пятьдесят.
– Это всё ещё двести пятьдесят человек, мэм.
– Я знаю, сколько это, Ковальчук.
Тишина. Кто-то переступил с ноги на ногу – магнитные ботинки щёлкнули о палубу. Двойной щелчок, как два выстрела.
– Ещё вопросы, – сказала Чень. Не вопрос. Приглашение.
– Как насчёт кислорода, мэм? – Старшина первой статьи Парра, инженер-механик, сорок один год, ветеран четырёх дальних походов. Он задал правильный вопрос – не моральный, а практический. Мораль не влияла на давление в баллонах. – Одиннадцать суток при полном отключении – это значит, рециркуляция на минимуме. Какой расчётный запас?
– Двенадцать суток при минимальном расходе, – ответила Чень. – Запас – одни сутки.
– Одни сутки, – повторил Парра. Медленно, будто пробуя слова на вес. – Это при условии, что никто не запаникует, не начнёт дышать чаще, что система не даст сбой, что температурный режим…
– Старшина.
– Мэм?
– Вы задали вопрос. Я ответила. Двенадцать суток. Этого достаточно?
Парра посмотрел на неё. Потом – на людей вокруг. Тридцать три лица в тесной кают-компании, тридцать три пары лёгких, которые будут делить один и тот же воздух одиннадцать дней.
– Достаточно, мэм, – сказал он.
– Хорошо.
Чень обвела взглядом кают-компанию. Лица – разные. Фелл – уже у двери, спина прямая, разум – в расчётах. Ковальчук – бледная, с вопросом, на который Чень не ответила, потому что на него не было ответа в рамках устава. Парра – практичный, принявший. Остальные – спектр от решимости до тихого ужаса.