Эдуард Сероусов – Последний свидетель (страница 6)
Он развернул новый документ на планшете. Стилус – быстрее.
«Минимальная конфигурация для запуска», – написал он вверху. И начал вычёркивать. Лаборатория астробиологии – не нужна для запуска, достроить в полёте. Вторая оранжерея – не нужна, первой хватит на активный экипаж. Тренировочный зал – серьёзно? – не нужен. Резервный командный пост – подождёт. Каюты для колонистов, которые ещё не погружены в крио, – минимальная конфигурация, койки и воздух, остальное потом.
Список сжимался. Двадцать три пункта превратились в одиннадцать. Из одиннадцати – выполнимых за восемнадцать дней – девять. Частично выполнимых – один. Невыполнимых – один.
Криосистемы. По-прежнему. Всегда.
Огендо прислонился спиной к переборке. Металл обжёг лопатки через комбинезон – двенадцать градусов, вечный холод «Семени», к которому он привык настолько, что замечал только когда касался голой кожей. Закрыл глаза. В темноте под веками – число. 614. Оно горело, как жёлтый индикатор на криокамере 4-0088.
– Ладно, – сказал он темноте. – Ладно. Ты – число. Я – инженер. Мы будем жить вместе.
Он открыл глаза и двинулся дальше. В соседней секции кто-то работал – стук, шипение сварки, голоса. Огендо свернул на звук. За открытой переборкой – троица: два монтажника и бригадир, женщина по фамилии Чжоу, которая командовала внешним монтажом третьего криоблока и которая работала в три ночи, потому что, по её словам, «ночью стены не разговаривают».
– Чжоу, – сказал Огендо, заглядывая в секцию. – Как третий блок?
Чжоу обернулась. Маленькая, жилистая, с лицом, состоявшим, казалось, исключительно из углов. Сварочная маска поднята на лоб.
– Девяносто один. К утру будет девяносто два. Если дашь мне Паркера из утренней смены – к завтрашнему вечеру будет девяносто три.
– Паркер нужен на герметизации четырнадцатой, – сказал Огендо. И тут же: – Нет, подожди. Четырнадцатую мы изолируем, а не достроим. Паркер свободен. Забирай. Но Чжоу – мне нужен девяносто три к завтрашнему утру, не к вечеру.
– Это – двенадцать часов вместо двадцати четырёх.
– Это – двенадцать часов вместо «у нас нет времени».
Чжоу посмотрела на него. Потом – на монтажников. Потом – снова на него.
– Случилось что-то, – сказала она. Не вопрос.
Огендо помедлил. Информация о флоте Ковчега – ещё не была объявлена экипажу. Вестергаард – или кто бы ни координировал оборону – решит, когда и как. Паника строителей – последнее, что нужно «Семени» прямо сейчас. Но Чжоу работала на него девять лет, и она различала оттенки его голоса не хуже, чем Рашид – тепловые сигнатуры кораблей.
– Случилось, – сказал он. – Скоро узнаешь. А пока – девяносто три к утру.
Чжоу кивнула. Опустила маску. Вернулась к сварке. Огендо ушёл, и стук монтажа за его спиной зазвучал чуть быстрее, чем раньше.
В пять утра по бортовому времени Огендо добрался до инженерного отсека – своего кабинета, если слово «кабинет» можно применить к пространству три на четыре метра, заваленному планшетами, распечатками чертежей и пустыми стаканами из-под кофе. Кофе на «Семени» был лучше, чем на кораблях Мандата – настоящий, из оранжереи, выращенный в марсианском грунте, который притащили сюда в качестве балласта и который оказался на удивление хорош для арабики. Маленькая победа. Единственная, которая не требовала компромиссов.
Он налил себе кофе – горячий, чёрный, с горечью, которая была не дефектом, а характером – и сел за терминал. Экран высветил привычный интерфейс: состояние систем «Семени», карта корабля, журнал событий. Всё – зелёное, зелёное, жёлтое. Как индикаторы в криозоне.
Огендо открыл список приоритетов, который составил в тоннеле, и начал распределять задачи по бригадам. Двести сорок семь человек активного экипажа – строители, техники, инженеры, медики, навигаторы. Двести сорок семь пар рук, которым нужно было за восемнадцать дней сделать то, на что планировалось четырнадцать месяцев. Математика не сходилась. Но математика – это не молоток. Молоток можно поднять быстрее, если бьёшь чаще.
Он проработал час. Потом ещё час. Кофе остыл, он выпил его холодным и не заметил. За иллюминатором инженерного отсека – крохотным, двадцать сантиметров, скорее смотровая щель – было видно звёзды, и среди них – Солнце, тусклое и далёкое. Огендо не смотрел. Он смотрел на план, и план обретал форму, как «Семя» когда-то обретало форму – из чертежей, в металл, в реальность.
Восемнадцать дней. Одиннадцать задач. Девять – выполнимых. Одна – частичная. Одна – нет.
На третьем часе работы терминал выдал уведомление. Не красное – системное. Ежедневный отчёт мониторинга криозоны. Автоматический, генерируемый ИИ каждые двадцать четыре часа: температурные профили, показатели камер, журнал доступа.
Огендо открыл отчёт на автомате – привычка проверять перед сменой. Температуры – норма. Давление хладагента – норма. Показатели камер – две тысячи зелёных, один жёлтый (4-0088, старый знакомый). Журнал доступа…
Он остановился.
Журнал доступа к криозоне фиксировал каждый вход и выход: имя, время, биометрическое подтверждение, зона. Огендо сам настаивал на этом – криозона была самой уязвимой частью «Семени», две тысячи беспомощных спящих людей, и доступ должен был быть контролируемым, отслеживаемым, прозрачным.
В журнале за последние сутки – четырнадцать записей. Двенадцать – штатные: бригады техников на плановом обходе, Нкози на утренней проверке, он сам – ночной обход, который только что завершил.
Тринадцатая запись: доступ к криоблоку №4. Время – 01:47 бортового. Имя – пустое.
Пустое.
Огендо моргнул. Перечитал. Имя – пустое. Биометрическое подтверждение – есть: система зафиксировала отпечаток и пропустила. Но поле имени – пустое. Сбой? Ошибка базы данных?
Он открыл необработанный лог. Данные – на месте. Температура пальца – 34.2°C, нормальная, живой человек. Отпечаток – есть, хэш совпадает с записью в базе экипажа. Но привязка к имени – обрезана. Как будто кто-то стёр связь между отпечатком и идентичностью. Не сам отпечаток – он остался. А – кто.
Четырнадцатая запись: доступ к криоблоку №4. Время – 02:23. Имя – пустое. Тот же отпечаток.
Тридцать шесть минут в криоблоке четыре. В два часа ночи. Без имени.
Огендо отставил кофе. Кружка качнулась на столе – три десятых g, всё качалось чуть медленнее, чем на Земле, и падало чуть мягче. Он посмотрел на экран. Потом – на иллюминатор, на звёзды, на далёкое Солнце.
Кто-то был в криозоне ночью. В том самом блоке, где жёлтый индикатор. В том самом блоке, за который Огендо отвечал головой. Кто-то – без имени, без причины, в два часа ночи.
Возможно – сбой в базе данных. Возможно – техник, забывший обновить идентификатор. Возможно – ерунда, мелкая аномалия, каких на строящемся корабле – десятки в день.
Но Огендо строил этот корабль двадцать лет. Он знал каждый шов. Он знал каждую систему. И он знал, что систему доступа к криозоне проектировал лично, и в ней не было ошибки, которая стирала бы имя, сохраняя отпечаток.
Кто-то это сделал намеренно.
Пальцы Огендо застыли над клавиатурой. Кофе стыл рядом – запах, который секунду назад был единственной нормальной вещью в мире, теперь не регистрировался. Мир сжался до размера экрана, до двух строк в журнале, до числа 01:47, до пустого поля, в котором должно было быть имя.
Восемнадцать дней. Двенадцать кораблей снаружи. И кто-то – внутри.
Огендо не произнёс ни слова. Впервые за этот день – не произнёс ни слова.
Глава 3: Приказ
Корвет «Надежда Тяньцзиня», в составе оперативной группы Ковчега День 1. 17 дней до Битвы при Седне
Конверт был физическим. Бумага, клей, сургуч с оттиском Адмиралтейства Ковчега – орёл с оливковой ветвью, которую кто-то из геральдистов двести лет назад посчитал символом мира. Лиза Чень держала его двумя руками, и бумага чуть подрагивала, но это был двигатель – «Надежда Тяньцзиня» шла на половине g, и мелкая вибрация термоядерного привода проходила через корпус, через палубу, через подошвы ботинок, через пальцы. Не руки дрожали. Корабль.
Каюта капитана на корвете класса «Цзянь» была два на три метра – роскошь, если сравнивать с полутораметровыми ячейками экипажа. Койка, складной стол, терминал, шкафчик. На стене – фотография: порт Тяньцзиня, закат над рекой Хайхэ, рыжий свет на воде. Чень не была в Тяньцзине пятнадцать лет. Не была на Земле двенадцать. Фотография напоминала ей не о доме – о том, что «дом» существовал как концепция, даже если она больше не могла найти его на карте собственной памяти.
Она сломала сургуч.
Внутри – один лист. Плотная бумага, водяные знаки. Текст – напечатан, не рукописный, но с подписью от руки внизу: адмирал Хэ Чжэньюй, командующий оперативной группой «Метель». Чень знала его подпись – видела на шести документах за свою карьеру. Каждый раз подпись означала что-то, после чего жизнь становилась сложнее.
Она прочитала.